Сто слоёв лжи

В бликах рыжего света съëмочной площадки волосы Антона кажутся цвета жжёного сахара. Лампа опускает на его лицо мягкие тени каждый раз, когда он улыбается. А сегодня Шастун улыбается часто. Причина ли тому удачный, лёгкий на подъëм гость или то, что этой ночью им удалось побыть наедине — вопрос, на который у Арсения нет ответа. Он, в любом случае, не хочет его знать. Арсу достаточно того, что когда Антон пишет что-то правильно, когда они все вместе отвечают на поставленный вопрос — он смотрит на него с противоположной стороны стола и улыбается; когда гость шутит смешную шутку (сегодня звучит очень много хороших шуток) — он цепляется за его взгляд и морщит всё лицо в смехе; когда рыжий свет съëмочной лампы выделяет на его лице все неровности и изъяны — Антон смотрит на него, и Арсению кажется, будто он светится откуда-то изнутри. Серёжа одёргивает его так внезапно и резко, будто пытается вытащить не умеющего плавать ребёнка из глубокого пруда. Будто Арсений тонет. Будто он уже утонул, а Матвиенко послали проверить, не выплыли ли вместе с телом его секреты. Не всплыла ли с илистого дна неприглядная голая правда. Она не всплывёт, потому что никогда не тонула. Её, быть может, и вовсе не существовало. Арсений смотрит на смеющегося от очередной шутки Шастуна, на его уложенные в подобие беспорядка волосы и на растянутые в улыбке губы. Смотрит на морщинки вокруг глаз, чей взгляд направлен в его сторону, на нелепую футболку и на нервно теребящие многочисленные кольца пальцы. Смотрит и думает, что в этом тёплом искусственном свете для их слабой забитой правды нет места. Сегодня Арс смотрит на него чаще. Больше улыбается и меньше злится: причина ли этому то, что гость много ненапряжно шутит, то, что Дима почти не ведёт себя как придурок, или то, что эту ночь они смогли провести вместе — Антону не известно. Ему хотелось бы знать. Арс смотрит на него с противоположного конца стола, жестикулируя что-то едва ли понятное, и в синем свете студии его кожа кажется вылепленной из гипса. Греческая статуя, не иначе. Из его взгляда хочется отлить золотое украшение и повесить себе на шею. Надеть кольцом себе на палец. Когда они берут пятый вопрос и начинают перебрасываться какими-то ничего не значащими подколками, которые скорее всего вырежут при монтаже, Антон замечает серёжин взгляд. Как будто бы понимающий. Как будто бы сочувствующий. «Не лезь в это, — думает Шастун, проворачивая на пальце великоватое для него кольцо. — Ты в этом не разберёшься. Мы сами то едва ли разбираемся». Он начинает шестой раунд, отбросив лишние мысли. Улыбается в камеру так, как от него ждут, смеётся над чужими шутками. И каждый раз, улыбаясь, он ловит направленный на него через стол взгляд и чувствует себя паршиво. — Это Ира, — говорит Антон чем-то, похожим на его голос. Осколок какой-то брошенной в него глупой шутки всё ещё чертит на лице след от улыбки. Он смотрит на экран телефона так, будто если не отводить от него взгляда, картинка расплывётся пикселями, вспенится какими-то другими буквами. Будто если очень долго не брать трубку, гудки по ту сторону сложатся азбукой Морзе во что-то существенное. Во что-то, способное заполнить пустоту между двумя людьми, лежащими на одной кровати. Быть может, если Антон не будет отвечать на звонок… Антон поднимается с кровати одним слитным движением, поднося телефон к уху, и шепчет своим хриплым усталым голосом одинокое: «привет». Уходит на узкий, застеклённый пластиком балкон. Шум ночного города на секунду давит собой эхо чужих слов, всего на одну крошечную секунду уверяет Арсения в том, что они предназначались ему. Арсений смотрит на чужую спину, на которой танцуют стекольными отблесками отражения прикроватного светильника, на чужие растрёпанные волосы, что в полумраке улицы кажутся посыпанными пеплом. Вспоминает сладость жжённого сахара, почти ощутимую на языке днём в студии. У Антона на лице стынет эхо незаконченного бестолкового разговора, застывает восковым оскалом отголосок довольной улыбки. У Арсения за плечами диплом факультета искусств и годы принятия себя. Он слишком хорошо знает, как просто надевать такие маски. Он думает о том, что больше так не сможет. Но знает, что это не правда. Антон смотрит на экран телефона и видит в нём только отражение своего застывшего в непонятной гримасе лица. — Это Ира, — произносит Антон голосом, которым можно бетонировать фундамент. В котором можно было бы спрятать труп. Он чувствует взгляд Арса на своём лице кожей, чувствует его чем-то, похожим на ожидание удара. Быть может, если он не будет поднимать трубку, им удастся ещё на один вечер притвориться, что они не увязли в своей лжи слишком сильно. Быть может, если Антон сбросит этот нежданный звонок, они смогут из неё выплыть. Или увязнуть сильнее. Арсений смотрит на него снизу-вверх своими глазами-колодцами, в которые, кажется, наплевали столько раз, что воды не осталось вовсе. В которых вместо этой самой воды — вязкая болотная топь. Совсем не так, как смотрел днём. Антон понимает. Правда, он понимает. Но сам не знает, что со всем этим делать. Он поднимается с кровати так легко, будто это не стоит ему никаких усилий. Он думает об Ире, которая всего этого не заслуживает. Думает об Арсе, который не заслуживает этого тоже. Думает о том, как они умудрились наложить друг на друга столько слоёв лжи, что забыли, была ли вообще где-то под ними искренность. И поднимает трубку.