Никогда никому не позволю

Шрамы Робера для Альдо, что путеводные нити. Тонкие светлые черточки, созвездия, крестики. Затянувшиеся режущие, колотые, осколочные раны. Их следы. На теле Робера есть они аккуратные, есть загрубевшие и кривые… забытые и до сих пор ноющие. Не на погоду вовсе, но вторящие болящей точке слева в груди. Не все можно отпустить. И забыть не все. Для Альдо шрамы Робера, все эти четкие линии, едва заметные штрихи, выпуклые точечки — атрибуты древнего бога, которым он, язычник, не менее, поклоняется. Невесомо касается кончиками пальцев, дует, вызывая усмешку, целует и ведет по ним языком. У Робера от этого под веками всполохи. Руки сами тянутся в выгоревшие кудри. Обласкивают точеные скулы. Оттягивают уголок рта, обнажая острый клычок. С гавани тянет солью и тиной. Альдо, оседлав бедра Робера, медленно тянется к тумбе и гасит свечу. Тусклый свет уличных фонарей, скрип ставней на бризе, запах льна простыней… От ощущения кожи к коже поднимаются волоски, будто вот-вот шарахнет молния. … летнее солнце днем немилосердно, но на сегодня оно уже утопилось в теплой воде. Альдо ведет по плечам Робера, лункой ладоней замирая на суставах и надавливая большими пальцами на углы ключиц. Затем сухими поцелуями покрывает шею, уверяясь, что пульс стучит ярко и живо. Робер стискивает бедра Альдо и резко садится, удерживая его на себе. Мягкие, чуть асимметричные губы скользят по челюсти и щеке к виску. — Альдо! — Робер… Возглас растворяется в шепоте. Упираясь коленями в матрас, Альдо привстает и наощупь находит шрам на пояснице Робера. В светло-карих глазах зажигается нечто недоброе. Слишком много чаш с розоватой водой он вылил. Слишком часто приходилось менять бинты. Слишком сильно… боялся не вытянуть герцога Эпинэ из Лабиринта. — Никогда никому не позволю… никогда никому не позволю… никогда никому… Робер прерывает его успокаивающим поцелуем. — Я живой. Плечи Альдо мелко трясутся. Зажмурившись, он кивает и выдыхает. Рвано и сипло. — Я так боюсь потерять тебя, Робер. — Я никогда тебя не оставлю.