Точка схода

      Их встреча похожа на то, о чем люди привыкли писать в книгах — мир, сошедшийся во мгновении, чтобы сломаться вдруг пополам и уже не стать прежним. Один вздох, один гулкий удар сердца и десятки воспоминаний, оживающих сквозь толщу времён. Дайнслейф мог бы подумать, что ему показалось, что дали о себе знать пятьсот лет беспрерывных странствий: затмили взор, затуманили разум, подсунули тени давно погребенного прошлого. Пасмурный день лжив, стены Мондштата иллюзорны, а человек перед ним лишь плод пораженного эрозией сознания.       Да, он мог бы так подумать. Жаль, обман самого себя не входит в его привычки.       Звезду в глубине не скрытого повязкой глаза тяжело не разглядеть, как и взгляд, говорящий лучше любых слов. Он заметил, он понимает, его мир тоже расколот надвое. Для того, кто отравлен бессмертием и видел слишком много, происходящее странно, страшно даже, потому что таких совпадений не существует. Вернее, не должно существовать.       В тот момент происходит все и ничего сразу. Вселенная замирает, пока остальная жизнь по-прежнему идет своим чередом. Они смотрят друг на друга коротко, как бы невзначай, и проходят мимо, не сказав ни слова. Почему? Видимо, разум пересиливает. Дайнслейф пришел сюда совсем не за этим знакомством. Случившееся еще нужно осознать.       — Кто это? — спрашивает он у девушки за ближайшим прилавком, не до конца понимая, зачем. Смутная догадка уже колышется в глубине сознания, ожидая подтверждения.       — Кэйа Альберих, — отвечает девушка. — Капитан кавалерии Ордо Фавониус. Вы же не отсюда, правильно? Рассказать вам про Орден?..       Облака расходятся, отражаясь в глубине фонтана. Капитан уходит, не оглядываясь.       Может, они и не встретятся больше, думается сперва, однако все изначально идет вопреки рациональности. "Путешественник", местная легенда, не появляется в городе долго. Говорят, он в Ли Юэ, хотя это недостоверно, и приходится ждать день, два, три, а ожидание невольно заставляет думать. Иссиня-черные волосы, смуглая кожа, безупречно правильные черты... Такое действительно можно было встретить у крайне известного рода Каэнри'ах, давно канувшего в небытие. Конечно, смуглых, черноволосых людей полно в других местах, но лишь у одного фамилия бьет по сердцу родным наречием, а вместо зрачка темнеет кусочек неба.       Дайнслейф мысленно возвращается к их встрече снова и снова: отдыхая в доме, снятом у Гёте, прохаживаясь по Мондштату, ища ответы за его пределами. В этот миг узнавания тянет и влечет чувством, давно забытым, похороненным вместе с руинами погибшей родины. Взаимно ли оно, такое иррациональное, больше похожее на наваждение? Сказать сложно, а потому специально взглядом он никого не ищет — просто ощущает спиной незримое присутствие, подливающее в огонь масла. С каких пор в кавалерии учат шпионить?       Шпионство, впрочем, длится недолго. Проходит еще пара дней прежде, чем Кэйа ловит его в "Доле ангелов"; тень, скрывающая занятый им стол под лестницей, не способна скрыть написанных на лице намерений. Среди шума таверны мир опять сужается до точки так, что слышны только легкие шаги, очевидно чьи. Происходящее даже будоражит, наверное. Впервые за пятьсот лет.       — Меня зовут Кэйа, — стул напротив отодвигается тихо, словно посторонние звуки не хотят рушить сакральности момента.       — Я знаю.       — Если предположить, что вам есть, о чем рассказать...       — Будете правы.       Его улыбка сияет мягко, как далекие звезды в ночи.       Рассказывать что-то особенное по итогу не приходится. Они, вероятно, должны обсуждать важные вещи и задавать сложные вопросы, но этого не выходит, так что беседа ни о чем вполне устраивает. Кэйа много говорит, иногда еле слышно смеется, иногда шутит и смотрит внимательно-внимательно. Разговор льется сам, усиляя туман наваждения. Все это похоже на долгий счастливый сон.       Когда наступает пора расходиться, в таверне почти никого не остается, а за окном начинает светать.       — Надеюсь увидеться завтра, — говорит Кэйа с едва заметным намеком и буквально на мгновение сжимает руку Дайнслейфа в своей. Проклятую руку.       Завтра перерастает в послезавтра, послезавтра — в послепосле... Сколько дней уже прошло? Второй близнец не возвращается в Мондштат, одаривая временем, а желание врать себе так и не появляется. Пусть разум и говорит быть осмотрительнее, сопротивляться сложнее с каждым часом. Таверна сменяется "Хорошим охотником", цветочным магазином Флоры, даже собором Барбатоса, хоть и без экскурсий внутри. Заходить в дом бога по понятным причинам не лучшая идея.       О прошлом они, правда, так и не заговаривают. Лишь однажды, будто забывшись, Кэйа произносит:       — Не думал, что встречу здесь кого-то еще.       Озёрная гладь среди безоблачных сумерек похожа на зеркало, и в отражении видно, как его обычно спокойное, немного лукавое лицо трогает печалью. Любой другой не заметил бы, списав на движение воды, но Дайнслейф замечает. Ни ветер, ни течение Сидрового озера не способны унести с собой рану, что кровит в них обоих без шанса на понимание от тех, кто не пережил такого же. Хочется поправить: не кого-то еще, а кого-то из нас. И все же он так не делает, просто кивая:       — Я тоже.       Их пальцы сплетаются сами собой. Такой жест потом быстро входит в привычку.       Гармония и волнение одновременно, тяга без слов — это падение друг в друга быстрое и правильное, как сама судьба, хотя Дайнслейф в провидение не верит. У обоих много тайн и много ран, открывать их не время, да будто и не нужно. То, что ради нахождения рядом отринуто многое, понятно без лишних объяснений, на которые пока никто не готов. Может быть, виной всему даже не провидение, а общая боль, сближающая, как бы сильно не хотелось иного.       И все-таки жизнь шутит с ними. Из-за Ордена Бездны, не дающего о себе знать, и Мондштата, умиротворяющего благополучием, время ощущается бесконечным. Кажется, что за годы одиночества им впервые дали понять, как это — чувствовать кого-то настолько своим, словно знакомым с самого зарождения жизни. Кэйа не опошляет все попытками соблазнять, беря свое обаятельно, но намертво. Переплетения рук постепенно становится мало.       Как итог, неожиданное открытие: даже бессмертный может не знать, что такое любовь и как ей противостоять.       — Я должен буду уйти, — срывается то ли непреложной истиной, то ли предупреждением. Кого именно оно должно уберечь, непонятно. Дайнслейфа, который рано или поздно покинет город и, возможно, не вернется? Кэйю, который останется один?       Молчание под стук отставленного бокала засчитывается за ответ. Такая реакция удивляет мало, ведь в момент перелома друг за другом они не последуют. Их родина общая, а вот борьба с Бездной — не совсем. Кроме того, капитан кавалерии нужен Мондштату, его многое держит. Объединять дороги в одну слишком рано и слишком опасно. Пусть тайны останутся тайнами, пока скрывать их не окажется невозможно.       Неизбежный вопрос задается спустя паузу на раздумье:       — И когда же ты уйдешь?       Ответа не существует — сколько еще пройдет прежде, чем тот, ради кого все затевалось, решит показаться? — поэтому говорить приходится как есть:       — Когда вернется нужный мне человек.       Они пьют "Полуденную смерть" в полдень, что логично. Снятое у Гёте жилье довольно хорошее, места на двоих тут предостаточно, а открытая бутылка выглядит на столике с плетёной скатертью уютно, почти по-домашнему. Кэйа смотрит в окно, расслабленный и красивый в сиянии солнца, гладящего по щекам, по шее, по рубашке. Нормально ли завидовать солнечным лучам? Похоже, да, если речь о нем.       Тяжелое, наполненное мыслями молчание рушится внезапно.       — Знаешь, со мной однажды было что-то похожее, — звучит как признание, открывающее завесу над одним из чужих секретов.       Что именно имеется в виду, угадать тяжело. Расставание, любовь? Невозможность быть рядом, убивающая расстоянием? Невозможность сказать обо всем, хотя держаться уже нет сил? Дайнслейф не знает и узнавать не намерен — привязываться сильнее будет неразумно — а потому спрашивает только:       — И чем закончилось?       Кэйа задумывается, подбирая слова, будто борется между желанием рассказать правду и нежеланием говорить вообще. В конце концов, он отворачивается от окна и смотрит с той светлой улыбкой, от которой сразу ясно: ему больно.       — Ничем хорошим.       Как и почему они оказываются запредельно близко, никто не думает. Много сожалений, мало здравомыслия, и этого достаточно, чтобы пересечь комнату, утягивая за собой в прохладу тени. Дайслейфу трудно понять, хочет он спрятаться сам или спрятать Кэйю в себе, не видеть больше такой улыбки, когда осторожное объятие приглушает посторонние звуки. Дыхание, тепло тела, стук сердец — всё ощущается пронзительно-тонко, натягивается, как струна. Кажется, можно простоять так вечность до тех самых пор, пока гнев богов не обрушится на них снова, а бесконечный цикл не начнет очередной оборот. Из рассудка, кристально чистого и туманного одновременно, утекают любые смыслы, кроме умиротворяющей близости, погружая в... Во что?       Короткий смешок обжигает шею. Кэйа чуть отстраняется, заглядывая в глаза.       — После будет сложнее, ты же понимаешь?       От голоса на грани шепота и остатков того легкого заигрывания, которым он привык держать себя в руках при других, пробирает до костей. Пытаться не привязываться уже поздно.       Они тянутся друг к другу торопливо, боясь не успеть. Нет томных, тягучих прелюдий — есть шорох одежды, смазанные, необдуманные касания и постель, прогнувшаяся под тяжестью веса. Каждый вздох, каждый пойманный вслепую поцелуй похож на наитие, заставляющее замирать от осознания взаимности, разделенной на двоих. Распахнутая наскоро рубашка сползает на пол, и теперь уже солнце завидует Дайнслейфу, прижимающему губы к тонкой ключице.       Это не жар и не похоть, даже не страсть. Это желание обнажиться перед тем, кто поймет без слов и примет без объяснений, скроет от боли оголенную душу, кровоточащую после долгого пути. Много ли у них времени, узнать нельзя, и остаётся только льнуть так, словно расстаться придется немедленно. Дайнслейф вжимает Кэйю в простыни, подминая собой. Тот обвивает его ногами, приникает бездумно к прокаженному плечу и надсадно стонет, отпуская все, о чем не может сказать по-другому. Слышат ли их, не особенно волнует. Жизнь за окном не имеет смысла сейчас.       Хочется ближе, хочется больше, теснее, ярче, быстрее — вцепиться и слиться воедино, освобождаясь от тяжести ушедших дней ради будущего, где нет никого кроме. Последние выдохи, лихорадочные, почти судорожные, рвут изнутри обилием чувств, невыносимо острых. Еще один взгляд, еще один отчаянный поцелуй, и ими накрывает, как лавиной, до сладостной дрожи, до пустоты в мыслях. Пальцы сплетаются так крепко, что начинают неметь.       Разорвать объятия потом долго не получается. Всплеск эмоций в горячем пока теле ослабевает, а звуки извне снова проникают в комнату вместе с солнцем, принося... Безмятежность? Кэйа дремотно нежится под боком, разметав волосы по подушке, но открывает глаза, когда Дайслейф тянется приложить к губам первую попавшуюся прядь. От неожиданности рука замирает на полпути. На нём нет повязки.       Чтобы понять, Кэйе требуется доля секунды. Затем он изящным, полушутливым движением прикрывает правую сторону лица ладонью.       — Сделаешь вид, что ты этого не видел?       Зацеловать его, такого, — стремление, которое невозможно сдержать.       Идиллия рушится вечером от громкого стука в дверь. Пусть неизбежность имеет разные формы, предугадать, что она явится девочкой из Гильдии искателей, все-таки трудно. Дайнслейф открывает ей, наскоро одетый. Девочка протягивает письмо.       — Это от Катерины, — оповещает бодрый голос. — Она сказала, по вашей просьбе.       Внутри холодеет. Скрип закрывающейся двери мешается вдруг с отзвуком воспоминания: "После будет сложнее, ты же понимаешь?.." А бывало ли вообще легко? Если подумать, эта новость в их случае никогда не пришла бы вовремя. Отложенный на стол конверт можно даже не пытаться открывать, не то что читать. К Катерине у Дайнслейфа была лишь одна просьба: сообщить второму близнецу про встречу в таверне.       Кэйа, как обычно понимающий без слов, смотрит в лицо долго и внимательно; пытается, видимо, найти опровержение догадке, но не находит. Подпустить так близко, почувствовать себя, наконец, живым и сразу всё утратить — новая шутка мироздания казалась бы жестокой, если бы не приходилось сталкиваться с похожим постоянно. Уж таких совпадений за пятьсот лет насмотреться удалось сполна, и всё же видеть его, растерянного, мучительно. Хватаясь друг за друга, как в последний раз, они не думали, что времени и впрямь настолько мало. Точнее, настолько нет.       Короткое:        — Уходишь? — не вопрос, а подведение итога. Ответ закономерен:       — Да.       Хотя идти дальше последнее, что хочется делать, реальность неумолима. Спрятаться от будущего не выйдет, и колебаний нет ни малейших, несмотря на попытку отыскать сомнения. Чувства к Кэйе похожи на интейват — каэнрийский цветок, роговеющий вдали от дома и рассыпающийся в пыль, когда вернешься. Рядом с ним тяжело быть сильным и легко просто быть, жаль, ороговеть придется еще не единожды. Какой будет цена за такое решение, уже другая проблема. Став целым с первого взгляда, с первого слова, выйдет ли расцепиться, не оставшись с новой дырой в груди?       Если носишь с собой немного, длительные сборы не нужны. Привычка молча наблюдать и молча уходить, не менявшаяся столетиями, здесь, сейчас, с ним настолько неуместна, что впору удавиться, однако прощальная речь в голову не идет. Кэйа в очередной раз спасает одним своим существованием — выползает из постели, накидывая простыню, и тянется доверчиво до щемящей тоски в сердце. Дайнслейф ловит его в объятия. Простыня, конечно, падает, но она никого не волнует.       — Мне следует ненавидеть человека, которого ты ждал, — произносится с легкой улыбкой и едва заметным прищуром, призванным скрыть то, что за ней прячется. Собственная улыбка получается невеселой.       — Ненавидеть спасителя Мондштата было бы интересно.       Удивление на лице напротив быстро сменяет негромким, понимающим смехом того, кто многое знал заранее.       — Я догадывался, кем он может быть.       Повисшая тишина кажется не тяжестью рока и не горечью расставания, а просто данностью. Нет больше слов, которые можно сказать, и надо бы поставить, наконец, точку, вот только сил отпустить друг друга тоже нет. Давно забытая надежда отодвинуть неотвратимое держит накрепко, не позволяя разомкнуть рук, не давая отвести взгляда. Возможно, это глупость, а, возможно, то сокровенное, из-за которого богам никогда и не понять людей.       Оставаться рядом не получится. Молчаливое, почти смиренное соприкосновение лбами в попытке то ли осознать эту мысль, то ли дотронуться хотя бы еще раз неожиданно помогает, пусть и совсем немного. Не появляется никакого ощущения подведенной черты или понимания правильности решения. Лишь слышится просящий шепот:       — Возвращайся.       Дайнслейф целует прикрытое веко, свободное теперь от повязки; прикладывает к губам чуть растрепанную прядь, как раньше хотел. Дверь за ним закрывается тихо, отрезая от пути назад.       Вселенная снова застывает, пока жизнь продолжает свой ход. Наполненный звуками вечернего города, Мондштат указывает дорогу до "Доли ангелов" подсветкой фонарей, не подозревая о том, что происходило среди его стен. Момент прощальной нежности отпечатывается под кожей проклятием посильнее тех, которые уже есть. Бессмертие, конечно, страшная вещь. А бессмертие с такими воспоминаниями?       На секунду думается: если даже его не спасают ни выдержка, ни чересчур долгий опыт, каково Кэйе? Они не открывали друг другу тайн, не говорили слов любви и не давали обещаний, боясь непредсказуемости грядущего. Так сколько же стоило ему, скрытному, наверняка многое потерявшему, вот так довериться, зная, что всё может закончиться ничем?       Наверное, это и есть ответ, доходит уже в таверне на том самом месте, где случился их первый разговор. Провидение, судьба, предначертанность... То, чего не понимал народ, уничтоженный за непослушание, и то, с чем не смирятся презревшие власть богов. Брать свое намертво, самому решая, как поступать и чему верить — разве не в этом с самого начала заключался смысл пути? Разве мог Кэйа, просивший вернуться, надеяться на иное?       Разумеется, будущее нельзя предсказать, однако можно сделать. Пусть дорога — со вторым близнецом или без — затянется на годы, пусть на десятилетия, они ещё встретятся: сядут за тот же стол с "Полуденной смертью" наперевес, поделятся всеми секретами и узнают, наконец, кого любили и что теряли. Дайнслейф вернется к человеку, ставшему его домом, сам снимет с него злосчастную повязку — и рассыпется пылью от вида улыбки, похожей на сияние звезд. Мир снова сойдется во мгновении, чтобы уже никогда не разойтись.