Криминальная Математичка

      Тёмный переулок, холодная сырая земля, двое лежащих мужчин, один из которых (чудом не разбивший при падении нос) с трудом с неё поднимается: миссия определённо провалена, штаны и подол пальто испачканы. Слишком положившись на свой план, Мориарти никак не ожидал свидетелей в такое время, да ещё и в таком месте. Но ещё больше его поразило такое, казалось, организованное сопротивление — простые прохожие убежали бы без «отвлекающих маневров». Но, согласно сведениям информатора, мужчина должен был находиться здесь один; обмануть его не могли — старший брат ручался за надежность коллеги. Переступив через разбитую бутылку, которой его сбили, Уильям почувствовал лёгкую боль в ноге: пара осколков всё-таки его ранила. Отряхнувшись, тот оставляет сегодняшнюю жертву в прежнем положении, не боясь показаний при нахождении мужчины милицией: те зачастую работают спустя рукава, да и его описания вновь не вытянут — все по классическому сценарию. Покидает место ещё не преступления, ибо оно таковым не является, пока о содеянном не узнаёт общественность или милиция, уже с большей осмотрительностью — очередных нежданных свидетелей ему не хотелось, а младший и Михалыч могут в этот раз не поверить, что его задержали по работе. Скрывать подробности своей ночной жизни от брата и их сожителя было не проще, чем восстановить нервную систему после выпуска Вавилонского, но и однажды признаться в таком казалось ещё сложнее: те с Валеричем-старшим договорись не посвящать в их совместные планы ни Михалыча, до сих пор периодически вспоминающего ужасы Афгана, ни младшего, который так и не получил высшего образования после внезапной пропажи родителей Валеричей с распадом Союза.       Опустевшими улицами проезжает милицейская машина с отключенной сигналкой: вероятнее всего, после корпоратива, ибо какой нормальный милиционер действительно будет тратить бензин на патруль? Вооружившись дубинкой и выключив фары, мужчина выходит у известного закоулка, заходит по сценарию именно туда, уже потянулся к рации доложить своим, но всматривается в лицо очередной жертвы и сразу меняет не совсем свои планы. Последовав известным лишь ему мотивам, тот подхватывает грузного мужчину и практически закидывает его бессознательного на заднее сидение машины. Сев за руль и пристегнувшись, ночной милиционер поправляет съехавшие почти к кончику носа очки и едва слышно произносит: — Самое главное, в ходе любого следствия, — не выйти на самого себя.

***

— Михалыч, вы не видели мои колготки? — перерыв комод, примерный возраст которого мог сравниться с упомянутым мужчиной, вопрошает Анатолич-младший. — Да почем мне знать, куда ты их дел? Я и носки свои после твоих уборок найти не могу, просил же не трогать мои вещи! — спросонья прикрикнул Себастьян, потягиваясь на ободранном диване; послеобеденный сон настолько затянулся, что тот даже не задумался, а откуда у Льюиса эти самые колготки, а главное — для чего. — Ваши носки, вероятно, под вами же, потому что с дивана я их вчера не убирал, — отчеканивает Льюис, выделяя каждое нарочито вежливое обращение к неряшливому сожителю. Он, конечно, уважал этого человека, но жить с ним, даже ради квартиры, которую правительство уже не первый год обещало выдать каждому ветерану, — проще самому на неё накопить, устроившись в какую-нибудь столовую поваром или посудомойщиком. Но оставлять Морана одного в квартире было опасно не только для самой квартиры: раздобыв у соседа снизу самогон, тот мог устроить дебош на пол подъезда. Так Морану однажды показалось, что Льюис его не достаточно уважает и собрался к дяде Мише на этаж ниже, но не разобравшись, как открывается дверь (в тот момент это было выше его понимания), не придумал ничего лучше, как выбить её, поступив потом так же с дверью самогонщика Михаила. С тех самых пор и их, и соседская дверь держатся на соплях, скотче и молитвах, а Морану запретили не только ходить к дяде Мише, но и покидать квартиру без сопровождения в принципе. Подобный эпизод имел все шансы повториться, если бы Льюис не метнулся к плите усмирять убегающую воду с гречкой, мешком которой Уильяму заплатили в конце прошлого учебного года.       Приподнявшись с дивана, Себастьян действительно увидел свои носки. Хмыкнув (ибо признавать чью-либо правоту, кроме своей, было не очень приятно), тот взглянул на часы над диваном: десять вечера. — Уже так поздно, а Уильям до сих пор не вернулся, — зевнув, задумчиво произносит мужчина, — как-то странно. — Даже слишком, — обеспокоенно проговаривает Льюис, чересчур сосредоточенно уставившись на кастрюлю. Иногда брат мог задержаться на работе, но всегда старался возвращаться к сумеркам, потому что на улицах обычно крайне небезопасно. С ним же не могло ничего случится, правда? Больше всего Мориарти-младший боялся потерять единственного близкого по крови человека, оставшегося у него в этом нестабильном мире.        До распада СССР их приёмный отец был политиком, членом партии, и семья жила сравнительно хорошо — даже смогла себе позволить усыновить двух мальчиков-подростков, чьи родители погибли из-за катастрофы на атомной станции в соседней, на тот момент, республике. С младшим сыном те не особо поладили, да и жена не была в восторге, но отцу семейства было всё равно, ибо старший сын — будущий глава семьи, был, кажется, им рад, да и эти дети хорошо влияли на его репутацию. Но с развалом сверхдержавы рушилась и его карьера, и спустя некоторое время мужчина лишился работы, деньги потихоньку прогорали, а сам он в итоге запил от горя и тоски по богатой жизни. Старший ребенок заканчивал учебу в институте, второй только поступил на бюджет, а младшие ещё учились в школе, и роль кормильца взяла на себя жена уже бывшего политика. Так одним днём она уехала ещё с несколькими челночницами в Грецию за шубами, и с тех самых пор семья ничего о ней не слышала. Отец только после очередного запоя заметил пропажу жены, и, уехав на её поиски, также исчез. Попались они бандитам или просто сбежали от ответственности — гадать толку не было, поэтому старший сын, заручившись поддержкой давнего товарища, также попавшего в сложную жизненную ситуацию, стал тащить на себе родню.       Просторную четырёхкомнатную квартиру решено было продать и вместо неё купить ободранную двушку в не самом благополучном районе, а на оставшиеся деньги выживать до тех пор, пока Альберт и Моран не найдут работу. Последнему с этим было сравнительно проще, благодаря некоторым льготам на розничную торговлю, но с ростом уровня преступности в стране доверие к таким как он, «афганцам», стало значительно падать, особенно после печально известного инцидента на кладбище. К счастью, к тому времени Альберт успел устроится на работу, как ни странно, по специальности — в милицейский участок.       А жил бывший военный с братьями Мориарти не только по старой дружбе, но и по такой же старой безнадёге: вернувшись домой, как он думал, героем, он внезапно осознал, что и его, и многих его сослуживцев, родина в обмен на доблесть оставила ни с чем. За время отсутствия Морана жизнь, идя своим чередом, успела сделать не один поворот не туда: бабушка, с которой тот жил после давней кончины обоих родителей, умерла, их квартира им больше не принадлежала с «доброй» руки мошенников, его немногочисленные пожитки успели разворовать соседи, и только старый диван каким-то чудом остался цел. Его он и унёс к приютившему его другу, с которым регулярно курил за гаражами, когда сам ещё был студентом, а тот — учеником седьмого класса, не любящим надевать зимой шапку. Сам Альберт уже полгода как жил с коллегой с работы по имени Майкрофт, которого братья и Михалыч знали года два точно, но от этого с не меньшим подозрением относились к решению старшего; даже отрицательный ответ на вопрос о «голубизне» их не успокоил. Особенно после того, как он ещё до переезда привёл этого самого коллегу в их квартиру на Новый год, хотя именно с его подачи праздничный стол в тот раз был побогаче вареной картофелины и соленого огурца, даже на следующий день что-то оставалось. — У нас же заперта дверь? — неожиданно с опаской спрашивает Моран. — Да, а у Уильяма должен бить ключ, — кивает Льюис, едва слышно добавив: — если не забыл его, конечно; хотя не должен был.       Гречка готова, но домохозяин не спешил её насыпать, сопротивляясь изо всех сил слёзным уговорам сожителя: до прихода брата трапезу никто не начинает, иначе каша остынет и придётся тратить недешёвый газ, чтобы её разогреть. Сняв кастрюлю с плиты и замотав во все тряпки и полотенца, какие только нашёл, Льюис, неспокойный, удалился к окну выглядывать брата, попутно следя, чтобы Моран не смел притрагиваться к ужину, и только когда его отражение уныло вернулось на диван со свежей газетой в руках, стал вглядываться в темноту, рассеиваемую единственной лампочкой над дверью в подъезд. С пустующих дорог и загаженного соседскими подростками двора Мориарти-младший переключил внимание на дерево у их окна, которое его внезапно чем-то смутило: на его ветке будто сидело что-то крупное. Это белка? Жирная ворона? Пакет? Присмотревшись, он понял: это был бомж. Бомж на ветке, предположительно, столетней липы, сосредоточенно пялившийся прямо на Льюиса.        Льюис стал пялиться на него в ответ; чем дольше тот на него смотрел, тем больше ему казалось, что бомж становится всё ближе. В конце концов тот не выдерживает и резко зашторивает окно с мерзким скрипом крючков, от которого Моран дёргается и поворачивается в его сторону. — Ты чё там карниз ломаешь?! — возмущенно прикрикнул тот. — Встаньте, подойдите сюда, там бомж в окне! — Мы на втором этаже! Он что, на дерево блять вылез?! — Да, сами посмотрите и лучше прихватите топор! И менее чем полминуты спустя вновь отодвигая штору, упомянутого бомжа и след с ветки простыл. Пока Льюис, в удивлении открывая и закрывая рот, пытался проследить возможный путь столь быстрого отступления жителя улицы, Моран скептически цыкнул, пряча на место топор, за которым уже действительно было потянулся. — Бомж у него в окне, совсем мозги на кухне выпарил, — пробурчал Моран, уже громче добавив: — топор было бы неплохо перепрятать — в газете вычитал — маньяк по городу ходить начал: вламывается в квартиры и убивает жильцов их же топорами — пронюхал как-то, где люди их прячут. За диван, наверное, положу — так точно не найдёт. — Ну уж нет, в вашей зоне досягаемости он ещё опаснее, чем в руках гипотетического маньяка! Положите его лучше туда, где он и лежал, а я его точно надёжнее перепрячу. — Чтобы его и при надобности найти было невозможно? И чё ты выкаешь на меня, будто я совсем старый дед?! — Потому что с тебя песок сыпется, — процедил Льюис, тянучись к скалке на столе, как от вновь едва разгоревшейся семейной поножовщины мужчин отвлёк звук копошения с замком входной двери, — ну вот, проворонил с вами приход брата! — Да хватит на меня выкать! — крикнул Моран вслед удалившемуся в прихожую Льюису. — Хочу и выкаю! — обернувшись, с вызовом ответил тот.       Едва он открыл рот, намереваясь выдать что-то более менее остроумное, как периферийным зрением улавливает странное движение: переведя взгляд в прихожую, вместо Мориарти-старшего он обнаруживает странного мужчину в пускай и знакомом пальто, но с колготками на голове. Бывший военный, испугавшись, что это мог быть тот самый маньяк из газеты, не растерялся и потянулся к скалке, торопясь применить её не совсем по назначению. От глаз Льюиса это не скрылось, и тот уже приготовился от неё уворачиваться, подумав, что Моран решил попытаться добиться ужина боем, но мужчина, движимый одним инстинктом самосохранения (вернее, сохранения дивана), швыряет своё импровизированное оружие через плечо отпрыгнувшего в сторону сожителя и попадает прямёхонько в солнечное сплетение подозрительного человека (если бы не застёгнутое на все пуговицы пальто, тот был бы уже не жилец). С коротким выдохом он падает на колени, успев перед ударом стянуть с головы колготки. Незнакомец оказался более чем знакомым. — Срань господня, Уильям! — в удивлении и с определённой долей страха восклицает Моран, — А если бы я топором тебя ебанул?!       Тот, не медля, подбежал помочь сожителю, которого сам же и покалечил; подхватив его за локоть, Себастьян только сейчас рассмотрел его детальнее и при взгляде на странный элемент гардероба, с неловким смешком произнёс: — Если ты таки нашёл даму сердца, то надо было перед свиданием со мной посоветоваться: я-то знаю, как с женщинами обращаться, чтобы они колготы тебе на голову не наматывали!       Придя в себя после минутного шока от стремительности событий, Льюис только оборачивается в сторону брата и Морана, и, окинув их обоих удивлённым взглядом, неожиданно восклицает: — Мои колготки! — Чего? — в непонимании сдвинул брови Себастьян, мотая головой поочередно в сторону каждого брата, — во-первых, откуда у тебя колготы, Льюис? А во-вторых, тебе они зачем, Уильям? — И в третьих, где ты был так поздно? — добавил Льюис.       С глубоким сожалением осознав, что сегодняшняя случайность подставила его куда больше, чем он изначально предполагал, и в этот раз никакая ложь его уже не спасёт, Уильям, горестно вздохнув, произносит: — Разговор обещает быть долгим. Лучше пройдём в гостиную. — Ты ещё и ногу поранил! — только заметил Льюис. — Совсем пустяк, но об этом тоже расскажу. — Не дождусь услышать, потому что так порвать штаны ещё надо было умудриться. — Да чего тут умудряться? Зацепился поди за что, да и… — начал было оправдывать Уильяма Моран, но взгляд дикой кошки, который Льюис, чьи нервы были сейчас порядком взвинчены, в него метнул, заставил того замолчать на полуслове, бросив любые попытки перечить в дальнейшем; на новую сцену, уже при его брате, того провоцировать не хотелось.       Усадив брата на диван, Льюис принялся обрабатывать его «смертельную» рану, перед этим перелопатив все тумбочки в поисках подобия аптечки, в которой, к счастью, ещё оставались перекись на донышке и клочок бинта, в то время как Моран налетел на гречку, будто не ел последние лет десять. Обстановка для тяжелого разговора, наверное, не самая подходящая, но другой в их квартире и не бывало. — Ну, рассказывай: где ты был, если не на свидании с дамой? — спустя три ложки каши спрашивает Моран. — Вы слышали о недавних избиениях бездомных? — не зная, как лучше подступиться к теме, начинает сразу с дела Уильям. — Ну да, пиздится кто-то с наркоманами и бомжами, но это тут причём? — Та вот, это всё я.       Оба слушателя ошарашенно уставились на него. — Ты — что? — часто заморгав, выдают оба. — Их избивал я. — Батюшки, будто на улице и без того разбоев не хватает! Ради бога, Уильям, зачем? — сетует Моран. — Не говоря уже о том, что ты сам мог серьёзно пострадать, — вставляет Льюис. — В этом и дело — разбои. Изначально я хотел обезопасить своих учеников и охранял территорию в районе школы. Но со временем понял, что для безопасности детей этого недостаточно. — И ты, как говоришь, чтобы защитить детей, просто пиздил случайных бомжей? — Не случайных — у каждого была минимум одна судимость: кто-то отсидел и взялся за старое, а кто-то в своё время отделался залогом. — И как ты вот это всё узнавал? Или… Погоди, Альберт тоже в этом замешан? В ответ Уильям только кивнул. — А колготки на голову зачем наматывал? — Не нашёл балаклавы, а скрывать лицо как-то нужно было. — И долго ты намеревался это всё от нас скрывать? — продолжил расспрос Моран. — Я вообще не хотел вас впутывать: очистить, насколько это возможно, улицы от криминала — исключительно моя затея, в которой меня поддержал имеющий определённое влияние в органах Альберт. Подвергать опасности вас с Льюисом мне хотелось меньше всего; я бы до конца жизни себе не простил, если бы с кем-то из вас что-то случилось. — Так говоришь, как будто мы совсем немощные старики! Попросил бы подкрепления, а то устал уже я от тирании твоего младшего — он меня голодом, между прочим, тут морил, пока ты не пришёл!       Льюис, весь расспрос сверливший брата укоризненным взглядом, так и говорившим: «И ради этого ты испортил мои колготы? Ради этого?», никак не отреагировал на выпад Морана, молча складывая аптечку обратно в коробку из-под обуви, купленной ещё лет семь назад. — И это вы с Альбертом одни этим занимались? — не унимался Моран. — Не совсем, — уклончиво ответил Уильям. — То есть, у тебя за это время уже сформировалась целая команда борьбы с преступностью, а нас ты в неё не позвал? — Тогда начал бы свою «борьбу со злом» с нашего района, а то тут бомжи на деревьях уже лазят, — пробубнил Льюис. — Бомжи на деревьях? А, возможно, это был Фред, — внезапно ответил Уильям. — Кто такой Фред? — процедил Льюис. — Какой-то твой союзник что ли? — вставил Моран, — погоди, значит Льюису тогда не померещилось? — А я тебе говорил! — Да ты тогда так те шторы дёрнул, что я сам чуть инфаркт не словил! — Своего рода. — Проигнорировав очередную распалившуюся ссору, с ангельским спокойствием ответил на вопрос Морана Уильям. — Наверное, заволновался и решил проверить, дошёл ли я до дома. — И давно этот Фред знает, где мы живем? — отвлёкшись от сожителя, спрашивает Льюис. — Не так давно. — Тогда скажи как-то между делом этому своему Фреду, чтобы он в окна к нам больше не заглядывал, иначе я ему кадык вырву! — выпалил тот. — Я понимаю, что он тебя сильно напугал, Льюис, но этого точно делать не стоит. — Хотя он ещё как может, — пробубнил Моран.       Сам Льюис предпочел тактично промолчать и направится в сторону кухни кормить голодного и наверняка уставшего после драки с бомжами брата. Последнее он долго не мог предать полному осмыслению: его добрый, законопослушный старший брат — уличный разбойник, как бы иронично это не звучало, стоящий на страже покоя детей и соседей. Хоть Уильям и с детства отличался особой сердобольностью, но младший и предполагать не смел, что столь обострённое чувство справедливости способно склонить его благоразумного брата на преступления во благо. Но больше всего Льюиса беспокоило нечто иное: он абсолютно ничего не заметил; ни малейшей перемены в поведении близкого не бросилось ему в глаза, если эти перемены вообще были; но за просто так на такое не решаются. Как долго Уильям уже был в этом замешан и как долго намеревался скрывать? А как вообще Альберт мог его в этом поддержать? Уж не ему ли, как никому другому, знать, насколько это опасная затея? А сам Альберт как долго об этом знал? Рой вопросов, подобно пчелам в улье, гудел в голове Льюиса, по десятому кругу протиравшему жалобно скрипящую тарелку. — Эй, хватит чистую тарелку мучить. Ты же гречку насыпать хотел, — вывел его из транса голос Морана. — А вы ещё не поели? — рассеяно спросил Льюис. — Я — да, а Уильям только за стол сел. С тобой вообще всё нормально? Ты после рассказа Уильяма какой-то никакой. — Чувствую себя просто прекрасно, — торопливо проговорил Льюис. — Может, отдохнёшь всё-таки? — Тебе черпак в руки дай и тот случайно погнёшь. Справлюсь! — отрезал тот, насыпая брату кашу. — Ладно, моё дело предложить, твоё — отказаться, — неуверенно ответил Моран, ретируясь обратно на диван.

***

      Свет выключен, посуда перемыта, весь подъезд спит, кроме сидящего в ночной кухне, подперев рукой чугунную голову, Льюиса. Все произошедшее буквально пару часов назад никак не хотело укладываться в его голове, и всего один короткий, но ужасно сложный вопрос мучил его всё это время: «как жить? А если на работе узнают о его «внеурочной деятельности» и его уволят? А если об этом узнают у Альберта на работе, то у него будут огромные проблемы; у нас всех». Ещё и брат плохо поел, что пробудило в нём пару лишних поводов для беспокойства, причём не только за его благополучие, но и за продукты, которых у них никогда не было в избытке. Льюис думал сам позже ту гречку доесть, но даже глоток воды из стакана на столе, за которым тот сидел уже около получаса, в горло не лез. Определённо следовало отправляться в постель, чтобы не проспать утром и приготовить завтрак домочадцам, но и сон оказался не в силах пробраться через вдруг, словно свинцовым куполом, накрывшую его апатию. Даже донёсшийся глухой стук не сразу привлёк его внимание, и только когда тот повторился уже громче, Льюис обернулся к окну. Во тьме тот разглядел уже знакомый силуэт, ранее сильно потревоживший его нервы. — Да дома уже Уильям, спит. Убирайся отсюда, чтобы глаза мои тебя не видели, — устало процедил Льюис, будто его возможно услышать через наглухо закрытое окно. Хоть тот и не мог сказать, насколько чётко сам, на вид довольно худощавый, бездомный мог его видеть через кромешную тьму, но тот взгляд, c которым он уставился в кухню, буквально прижавшись носом и руками к окну, разжалобил даже Льюиса. У них хотя бы есть трудоустроенные братья со скудным и нестабильным, но всё ещё доходом, и, пускай и сыплющаяся временами, но крыша над головой, а этот парень, вероятно, не имел даже этого. К тому же, и они с Уильямом когда-то были в похожем положении.       Как можно тише отодвинув стул (ибо стены их квартиры были настолько тонкими, что можно услышать даже храп соседа), он поднялся из-за стола и под пристальным наблюдением обитателя улицы, взяв тарелку с давно остывшей гречкой, направился с ней к подоконнику. Фред отодвинулся от отворившегося окна, и Льюис молча поставил перед ним тарелку на подоконник. Первый вскинул брови, удивившись столь милостивому жесту, в то время как второй всего на пару мгновений отвернулся, чтобы забрать со стола и стакан, и чуть не уронил его, обнаружив, что незваный ночной гость снова исчез без следа, ещё и каким-то образом абсолютно бесшумно закрыв за собой окно. Тот едва не вскрикнул от неожиданности, чуть не озвучив первую же зародившуюся в этот момент мысль: — «Блять, тарелку спиздил!»       Ни брата, ни тем более Морана, который ещё полночи будет мозги выедать, будить не хотелось, потому принято было решение завтра высказать Уильяму всё, что Льюис думал про этого Фреда после кражи тарелки. Однако, к своему величайшему удивлению, на утро он изменит своим былым намерениям после того, как не только найдет тарелку на том же подоконнике, а ещё и обнаружит её вымытой дочиста. — Да этот Фред культурнее всех, с кем я живу, — вслух произнес Льюис именно в тот момент, когда на кухню вошёл Моран с недочитанной вчера газетой.