двадцатый век, тысяча девятьсот тридцать девятый год

      У Юры к Ане была, наверное, самая чистая любовь из всех возможных. Он был привязан к ней сильно, любил искренне, наивно мечтал и свято верил. Как ребенок, который еще не познал мир, который верит в добро и хороший финал. Но, хоть Аня и была по-настоящему близка к Татищеву, тянулась она совершенно к другому — к Косте. И Юра видел это еще с самых первых десятилетий после их знакомства — Анино внимание всегда было обращено только на Костю. И ничто не могло это изменить: ни ромашки, сорванные в попыхах, ни нелепо начерканные отрывки стихотворений, которые маленький Юрочка старался сочинить перед их встречами. Порой Юра желал ненавидеть Костю всеми участками своей души, но, смотря на него, сбитого с толку после очередного яростного взгляда Челябинска, ненавидеть хотелось самого себя. Сердцу не прикажешь — вот и Юра смирился.       Но наблюдать за рвением Анюты по отношению к Екатеринбургу было все равно почти физически больно. Особенно когда было отчетливо видно безразличие Уралова ко всем попыткам Ани привлечь его внимание. Юра в своих мыслях кричал: «Заметь ее, заметь! Или отдай мне, раз тебе не надо…», но отдергивал себя так быстро, как мог. Нет, думать так нельзя, неправильно. Костя — его друг, Аня — любовь всей жизни, а не какая-то вещь, которую можно просто «отдать». Но сердце нещадно колотилось каждый раз; каждое мгновение — словно в тумане из злобы, зависти, горечи. Когда-то в будущем Костя скажет Юре одну истину: дружбы втроем не существует, и Татищев будет с ним согласен на все сто.       А пока Юра смотрит на кружащуюся в танце Анюту и ему очень хочется, чтобы этот момент никогда не заканчивался.       На дворе почти середина двадцатого века, но его милая девочка все еще не отошла от насыщенного девятнадцатого, в котором для таких, как она, не было особых забот, только лишь многочисленные балы, красивые наряды и галантные кавалеры. Сейчас, Челябинск прекрасно это понимал, Аня ностальгирует по прошлым временам и очень сильно надеется, что никаких бед не произойдет, даже осознавая, что иначе просто быть не может — на дворе двадцатый век, тысяча девятьсот тридцать девятый год, поэтому все, что остается совсем еще юной девочке Пермь — это верить.       — Юрочка, глупый, что ж ты смотришь? Неприлично так таращиться, при этом совершенно бездействовать. Не хочешь ли пригласить даму на танец? — у Анюты милые морщинки возле глаз, когда она улыбается, а улыбается она часто, особенно когда рядом Костя. Но сейчас его здесь нет.       — Я… думал об этом, но все не решался, — Юра прикрывает рот ладонью и слегка поворачивает голову в сторону, чтобы скрыть столь сильное смущение. Аня улыбается еще шире, кажется, прекрасно понимая реакцию Челябинска.       — Твои манеры становятся куда лучше, когда ты смущен, — замечает Камская. Юра почти не удивлен точному попаданию в истину Перми — она всегда была очень наблюдательна. — Ну же, Юрочка, я ведь жду.       Голос у Анюты игривый-игривый, и у Юры в животе словно рой бабочек пролетел. Он краснеет пуще прежнего и, собрав всю свою мужскую волю в кулак, протягивает Ане свою ладонь.       Пермь принимает приглашение, положив свою маленькую ладошку на Юрину, и не сдерживает короткого хихиканья, когда румянец на щеках парня становится особенно заметен.       — Твое лицо сейчас впору сравнить со спелым помидором, — говорит она и, наверное, чтобы окончательно довести Челябинска до обморока, сама кладет его вторую руку себе на талию.       Юра смущен. Непривыкший к подобному, Татищев буквально теряется в пространстве и в собственном вихре из эмоций и чувств. Ладонь на чужой тонкой талии ощущается так правильно, так приятно… у Юры пелена перед глазами от чересчур интимной близости с, внимание, любовью всей его жизни. Любовью, которая прямо сейчас ластится к нему так доверчиво, трепетно и с нежностью, от чего Татищеву хочется либо спросить не сон ли это, либо поблагодарить Бога за такой щедрый подарок.       — Костя пропадает с Александром Петровичем слишком часто, я начинаю волноваться, как бы бывшая Столица сильно не впутывал его в политические дела, — шепчет Аня, и Юра, хоть в глубине души недоволен упоминанию Екатеринбурга, прекрасно понимает, о чем говорит Камская: скоро Москва с Ленинградом отправятся на переговоры с Берлином, и Юра слышал, как Костя говорил о каком-то договоре.       В мире творилось ужасное. Надвигалась опасность и на их Родину. Но сейчас, стоя в полупустой комнате и обнимая Анюту, Юре совершенно не хотелось думать ни о чем другом, кроме обладательницы рыжей копны волос, покоящихся на его плече, которая в этот, скорее всего, первый и последний миг, так к нему прижимается.