Перелётные птицы

Розовый рассвет разрезает тёмный шёлк неба, проникая сквозь густую листву в самые дебри леса, растекаясь озером по вычищенной от ненужных растений земле, наполняя её, как сосуд. Лучи солнца дрожат на небольших лужицах, оставленных вечерним дождём, отражая заинтересованных не то аппетитными насекомыми, не то прохладной водой синиц, чьё пение раздаётся каждый день в землях процветающего государства. Птица прикрывается серым крылом, выщипывая ненужные пёрышки, но сразу возмущённо вскрикивает и отряхивается, как только в лужу перед ней приземляется соловей, разбрызгивая воду во все стороны. Томми, сидящий на сырой земле, пачкая форму, чем наверняка выбесит Уилла, лениво наблюдает за этой занимательной сценой, пряча невольную улыбку. В его светлых волосах запутанные ветки, но его это не волнует: как только он попадётся взрослым на глаза, они сразу, причитая, достанут из его прядей надоедливые листочки. Они трудились всю ночь — война не ждёт, — и Томми просто выбежал встретить новый день, улавливая такие драгоценные минуты спокойной тишины. Мальчик влюблён в это место, не меньше. Он знает каждый небольшой холм, каждый цветочек, каждую полянку, каждый выпирающий из земли корень массивного дуба, ему удалось выучить каждую тропинку, буквально став одним целым с природой. Наверное, его уже ищут, но Том лишь откидывается на траву, довольно прикрывая глаза, наполняя лёгкие таким свежим, прохладным воздухом. Вот, недалеко ломается веточка, но криков не слышно, значит, это… — Я думал, тебя уже подстрелили, — он никак не реагирует, лишь пододвигается в сторону, уступая место своему собеседнику. Тоби садится рядом, рассматривая друга, и внезапно тыкает кулаком в плечо. Когда Тоби раскрывает ладонь, Томми видит небольшую кучку малины. Чёрт! — 5:3, здоровяк, — и ведь нагло усмехается! Том лишь недовольно жуёт ягоды, не отказываться ведь ему от такого добра. Военные будни выматывают, истощают, сгрызают заживо, стоит тебе хотя бы на секунду усомниться в своих идеалах, ты утопаешь в рутине. Туббо всегда боялся этого, с самого начала битвы он страшился, что разочаруется, его пугала одна лишь мысль, что его полное искренности и невинности детство утечёт подобно родниковой воде, но его друг всегда был рядом. Каждый день они выдумывали новое глупое соревнование, носились по земле под грозным взглядом Уилбура, но они замечали его быструю улыбку, и все трое знали — старший рад. Рад, что несносные дети остаются детьми. Л’Мэнбург полон буйства и озорства, полон свежести, он кипит, словно кровь, только благодаря неугомонным подросткам. Иногда им удавалось затянуть в свои игры и Уилбура, обычно наблюдающего со стороны, чтобы никто не расшиб себе голову, но это было редкостью. Подростки всегда находили, чем себя занять. Так и сейчас. Фанди недавно заметил одинокий куст малины, о чём сразу же растрепал товарищам, которые, в свою очередь, начали бессмысленную игру, победителем становился тот, кто на этих землях найдёт больше кустов сладких красных ягод. Живот Томми начинает урчать. — Скажи хоть, где, — не унимается он, закидывая в рот очередную ягоду. — Ещё чего, — собеседник лишь с усмешкой фыркает, — вы его обглодаете, а мне ничего не останется. Они сидят пару минут в тишине: вслушиваются в занимательные песни-переклички соловьёв, скрывшихся в листве деревьев. Солнце выползает из-за горизонта, заставляя обоих парней недовольно жмуриться, но беззаботно улыбаться. Они в разгаре войны, им надо бы вернуться к работе, но приятное тепло окутывает тела обоих. Мальчики прикрывают глаза, нежась под ещё такими ласковыми лучами, наслаждаясь приятным молчанием. Сейчас не слышится взрывов, нет суматохи и громких выкриков — иногда радостных, иногда полных злости и решимости, — сейчас слишком хорошо. — Сами будете отстирывать мундиры. Томми резко вскакивает с земли, шуточно отдавая честь "командиру", уж слишком детям нравится задирать Уилбура, единственного, кто управляет всем этим хаосом. Конечно, в Л’Мэнбурге все равны, но за детьми должен кто-то присматривать. Мальчик непонимающе глядит на заливающегося смехом, нешелохнувшегося Тоби, переводя взгляд на ухмыляющегося мужчину. — Он сказал, что вы будете тут, успокойся, — мужчина с глубокими синяками под глазами, но розовыми щеками опирается на ствол дерева за спинами детей, когда Томми наконец-то успокаивается и присаживается на место. Уилбур никогда не был уверен в своих идеалах. Он никогда не верил, что его жалкие мечты могут стать реальностью, никогда даже не надеялся, что сможет создать что-то по-настоящему великое, что-то, дышащее свободой и вечной молодостью. Не верил, пока в это не поверили другие. За ним действительно пошли остальные, вдохновились его громкими речами, они поверили в него. И эти подростки, ещё не знающие мрака жизни, не знающие предательств и боли, доверяют ему, ничем не заслужившему, отвратительному человеку свои жизни, свою молодость. Смотря из-под тени деревьев на светлеющее небо, на возвышающиеся вдали стены, он не может поверить, что все эти просторы когда-либо могут принадлежать им. Но уверенность в голубых глазах заставляет лишь крепче держать меч, глядя только вперёд, не склонив головы. Надоедливые волосы падают на лицо, заставляя в очередной раз поморщиться. Никто не говорит ни слова, но каждый знает — он не один. Они могут положиться друг на друга, они вместе смогут свернуть горы и отстоять свои интересы, они пойдут против целого мира рука об руку. Искусанных губ Уилбура касается улыбка. Они полны надеждой, они горят свободой, их сердца пылают и отбивают один ритм. Все трое поднимают головы, глядя на прилетающих с далёких земель горящих жёлтым синиц. Рассвет растекается по землям, которые скоро будут принадлежать этому народу. Обязательно будут.

<…>

Пасмурное небо накрывает город, поглощая радость праздника. Наверное, скоро пойдёт дождь. Воодушевлённые крики с фестиваля приглушаются каменными холодными стенами, они почти что отражают эхом мысли мужчины, настолько тишина здесь громкая. В воздухе полно пыли, но это ни капли не волнует человека, соскальзывающего на пол по стене. Его лёгкие и так забиты дымом и осколками от взрывов в ходе последнего, решающего сражения, хуже ему уж точно не будет. За несколько минут до его ухода Ники волнительно всучила ему в руки зелье исцеления, уже через пару секунд капля стекала по белой тонкой шее, пачкая плащ. Внутренности будто жгло, но за недели ужасающей Погтопии парень словно разучился хоть как-то реагировать на боль, лишь бутылка выпала из дрожащих пальцев, разбиваясь об каменную плитку дороги, немного пугая розоволосую девушку. По крайней мере, это должно облегчить дыхание. Может, лёгкие ещё не исцарапаны в мясо. Все его планы посыпались ещё давно, на самом деле, ещё с того злосчастного фестиваля Мэнбурга, окончившимся гибелью Тоби. Чёрт, Уилл ведь даже не извинился за такое наплевательское отношение к раненному ребёнку. Он помнит, как растерялся, едва увидел слезающую комками кожу с подростка, но азарт и злость слишком сильно поглотили его разум, не давая вменяемо мыслить, не давая человечности возникнуть в его сердце вновь. Уилл полон ненависти к себе. Как он всё так запустил? Как не увидел, не понял, что сошёл с ума? Амфетамин, украденный у Квакити, не был причиной безумия, он сам, своими руками удавил себя в желчи, угробил все чувства и эмоции, наплевав на напуганные взгляды голубых и зелёных детских глаз. Он виноват перед ними. Он так, чёрт возьми, виноват… Сейчас подростки, наверное, празднуют победу, веселятся, полные предвкушения счастливой, свободной и безрассудной жизни, светлого будущего. Их радостные крики отзываются то ли в голове, то ли глубоко в груди Уилбура, надо же, там ещё что-то осталось. Он закрывает лицо руками, копаясь в себе, заходя так глубоко, как не заходил в самых жутких трипах, он выкапывает и перебирает свои органы, пытаясь ухватиться за этот лучик света и отчаянной надежды, которым являются неугомонные подростки, но находит лишь… пустоту. Он один в пустой комнате, даже не может различить, реальность это или его глупая фантазия. Слишком темно, чтобы увидеть даже свои руки, но всё, что его окружает, — голоса прошлого. Вот Фанди, отбивающийся от всех, кто пытается рассмотреть его, впервые надевшего мундир; вот Ники, испёкшая тыквенный пирог, задорно ругает кого-то за нетерпеливость; вот Тоби, смеющийся с очередной глупой шутки Эрета; вот Томми, капризом пытающийся выпросить у Уилбура пустить его покататься на лошадях. Всё это — жалкое прошлое. Ничего не значащий набор воспоминаний, которые испарятся, сотрутся временем. Реальность забирает в свои трепетные руки его сознание лишь с протяжным скулежом, слетевшим с губ Уилла. Он остался разочарованием в своих глазах, остался разочарованием для них, для тех, кто верил в него до последнего, усердно закрывая глаза на его безумные выходки. Его надежды не оправдались, Л’Мэнбург получил свою независимость путём глупых сделок и смертей, это государство стоит на крови. Ожидая увидеть свободу и счастье, Уилбур своими руками построил лишь горе, гибель и боль. Он — ничтожество. Губы растягиваются в практически маниакальной улыбке, и парень заливается будоражащим кровь смехом, поднимаясь с холодного пола. Клэй получит то, что хотел, он был прав, когда, встретившись с Уиллом далёкой ночью, сказал, что тот пожнёт лишь отчаяние. Пальцы оглаживают края кнопки, когда он слышит до боли знакомый трепет крыльев за своей спиной. — Что ты делаешь? Фил ни чуть не изменился. Лишь щетина, вытянутое лицо и тусклые глаза напоминают, как давно они не виделись. Наверное, эта встреча должна быть трогательной, наверное, Уилбур должен раскаяться перед всепрощающим отцом, но он лишь в очередной раз усмехается символичности. Сам Ангел Смерти в облике несущего на своих крыльях гибель ворона явился к парню, лишь убеждая в праведности его намерений. — То, что должен. Глаза старика раскрываются в ужасе, когда Уилл надавливает на кнопку. Первые взрывы раздаются совсем рядом, и Фил хватает своего сына за ворот плаща, пряча своими крыльями от осколков. Взрывная волна впечатывает их обоих в чудом уцелевшую стену, слышатся все, как один, крики горожан, но слух парня выхватывает отчаянный вопль лишь одного надоедливого и шумного подростка, Уилл резко вдыхает, не понимая, почему беспокойство зародилось в его груди, но вдруг он чувствует, что пульс Ангела Смерти тоже участился в два раза. О да, он точно слышал это, слышал чуть ли не плач ребёнка, которого воспитывал ещё совсем маленьким. Взрывы стихают через несколько минут. — Убей меня, Фил, — парень стоит на коленях, протягивая тяжёлый меч своему отцу, его глаза полны надежды, он ждёт своей смерти, он хочет умереть. — Ты знаешь, что так правильно. Я не… — по его щекам течёт надоедливая слеза, — … я не заслуживаю жить, я не смогу… я стал разочарованием, мои идеалы оказались миражами, Фил, прошу… — Ты мой сын! — Филза испуганно смотрит на умоляющего ребёнка и неосознанно делает шаг назад. — Именно поэтому я и прошу тебя! — с последними силами он выплёвывает эти слова человеку напротив. — Ты был ужасным отцом, но это — твой единственный шанс загладить вину. Я… умоляю… тебя… Силы совсем покидают тело парня, как вдруг оружие из его дрожащих рук забирают, а в следующую секунду он чувствует резкую боль в груди. Вдох замирает где-то в горле, и он падает вперёд, ощущая, как чужие руки его ловят. Старик шепчет болезненное, но такое бесполезное «прости», пока Уилл слабо улыбается, сжимая его накидку. Глаза закрываются сами. Ему больше не больно. Больше не хочется вопить. Томми кричит, сгибаясь пополам, глядя на мёртвое тело своего друга в руках Ангела Смерти. Из разрушенного Л’Мэнбурга улетают последние голуби. — Они символизируют душу человека, — с тоскливой усмешкой замечает Тоби, сжимая плечо своего обессилевшего друга. Через три дня Том чудом ловит в клетку случайного ворона, запирая смерть на замок. Глупая ирония. Ничего не значащий символизм.

<…>

Пугающие холода накрывают вымирающие земли, пропитанные страхами и кровью. Полёвки больше не бегают по лугам, ромашки завяли, а тёплый зной сменился ледяными, пробирающими до костей ветрами. Руины родного города затянулись лианами, сохраняя на века секреты этих разрушенных стен. Туббо вспоминает, как, сидя около костра, они поклялись с Томми на мизинчиках, что не повзрослеют. Что с ними стало? Тоска и боль съели изнутри все внутренности, оставив лишь зияющие дыры, серость затмила их горящие глаза, они разлучились и ушли своими дорогами, веселье потухло и испарилось, подобно слабому дыму погасшей свечи. Тоби думал, что будет счастлив, найдя свою семью, думал, что спрячется от одиночества. И сейчас он идёт на остатки родных земель, бежит, прячется то ли от посторонних, то ли от себя самого. Он неуверенно ступает на стекло, рассматривая пещеры под своими ногами. Когда-то они верили, что обретут счастье. Когда-то они верили, что найдут свой дом. Когда-то они верили, что останутся детьми. Они долго не понимали Уилла, что бы им не говорил Филза. Не понимали, почему его сердце сжало отчаянное разочарование, не понимали, почему его мечты разрушились. Сейчас Тоби видит, что у этих глупых грёз не было и шанса существовать дольше мгновения. Уилбуру нужны были последователи, а они, жалкие дети, поверили ему, доверились, уверовали в его идеалы, столкнувшись лишь через столько времени с уничтожающим разочарованием. Да, Тоби повзрослел, но он словно всё ещё заперт в этой оболочке ребёнка, который потерялся в огромном магазине из-за неловких родителей, коих на деле никогда и не было. Заметив знакомую русую макушку, мальчик сначала хочет уйти, но ноги сами ведут его на холм. Томми никак не реагирует на пришедшего, лишь привычно двигается в сторону. И Тоби, задержав дыхание от лезущих в голову воспоминаний, присаживается рядом. Они просто потерянные дети, которые так долго и усердно боролись за свои интересы рука об руку, но в итоге упустившие нити, связывавшие их сердца. Кажется, они не виделись два месяца, не было ни одной весточки, одному хватало знать, что второй жив. И сейчас они просто сидят на зелёной траве в тишине, глядя на руины родного края. — Будешь? — Томми протягивает ему раскрытую ладонь с несколькими ягодами малины, и Тоби, на чьих глазах застывают слёзы, неуверенно берёт одну. Кислая. Дети были полны надежд, стремились обрести счастье, но в итоге остались ни с чем. Пытаясь найти дом, они оставались странниками, плутающими по земле без цели, без надежды. Вместо сердца — пепельница. Их дом всегда был здесь. Был и остаётся. Тоби бы отдал всё, что у него есть, чтобы вернуться хотя бы на день в беззаботный Л’Мэнбург. Но, как бы им не хотелось, всё, что у них осталось, — рассыпающееся пеплом прошлое. Их молодость улетела с перелётными птицами далеко на юг в поиске нового дома. — Это всегда будем мы: ты и я. Вдвоём. Одни. Щёки Тоби блестят от слёз, когда он слышит всхлип рядом с собой. Вдоль серого неба тянется туча улетающих гусей.