На замену сахару

Сяо Синчень кончает. Задыхаясь, прикусывая кожу на тыльной стороне ладони, дергая и без того дрожащими бедрами. Он кончает Сюэ Яну в рот, пока пальцами второй руки сжимает отросшие за последние несколько месяцев сюэяновы волосы, шелковыми нитями ощущающиеся сейчас у него на коже. Он кончает, утопая в этом оргазме, растворяясь в горячем плавящем удовольствии, а затем жмурится с такой силой, что видит под закрытыми веками разноцветные звёздочки. И он кончает, но по ощущениям кончается,  потому что это его второй раз за день. И, приблизительно, пятнадцатый за прошедшую неделю. Сюэ Ян облизывается, утирает блестящие влажные губы рукой, а затем, слишком уж довольно улыбаясь, поднимается с колен. - Спасибо, было очень вкусно, - мурлычет он, а затем бережно поправляет на размякшем Сяо Синчене халат. Чтобы не замерз. - Я тебе не еда, А-Ян, - охрипшим после действа голосом бурчит в ответ даочжан. - Зато мы хорошо справляемся! С чем они справляются? Что ж. Сюэ Яну запретили есть сладкое. Боль Сюэ Ян умел скрывать и игнорировать,  как самый настоящий шпион. О том, что его мучает зубная боль, Синчень догадывается только спустя две недели, когда ситуация доходит до максимального края опасности, а щека даочжанова благоверного раздувается так, словно тот ненароком вместо брокколи на ужин проглотил пчелу. Или даже целый пчелиный рой. Сяо Синчень силком тащит любимого к стоматологу, и всю дорогу до кабинета врача непрекращая бубнит и вздыхает, а ещё отчитывает притихшего Чэнмея, как маленького ребёнка. Даже стоматолог, впавший в ступор от увиденного в яноновом рту, дрожащим голосом уточняет: - Как же Вы умудрились ТАКОЕ скрывать? Сюэ Ян в ответ только неловко выдывливает из себя что-то вроде: "обезбовивовшое", чем вызывает у доктора уважение, а у Сяо Синченя почти провоцирует сердечный приступ. Из клиники их выпускают с кучей справок, новой диетой и, что самое страшное,  временным запретом на весь сахар, кроме натурального. Что, по сути, означает запрет на любой сахар, а, значит,  лишает жизнь Сюэ Яна и счастья, и смысла. К помешательству любимого на всем шоколадном, карамельном, хрустящем и замороженном Синчень до этого момента относился снисходительно и, в общем-то,  с умилением. Сейчас же, ведомый желанием защитить и вылечить, к диете отнёсся со всей серьезностью, поэтому существование сахара в их квартире на ближайший месяц запретил строго-настрого. Сюэ Ян...Страдал. И это слабо сказано. Ходил весь поникший, не отрывался от экрана мобильного, не находил сил дойти до душа и часто замирал, утыкаясь взглядом в стену. Синчень весь извелся: он и не думал, что сладости действительно значили для А-Яна вот настолько много. Он предлагал ему сладкое без сахара и даже сам пек печенюшки с сахзамом, но Сюэ Ян от них, отчего-то,  захворал ещё больше. Вроде как, вкусно, очень вкусно, ты гениален, даочжан, но только это все равно самообман, а где-то там, на витрине их любимой пекарни, лежит свежий и горячий ореховый пекан с нежним ванильным кремом... У Сяо Синченя заканчивались идеи. Впрочем, он был умным парнем, а ещё знал, что больше сладкого Сюэ Ян, как тоже вполне себе умный парень, любит только самого Сяо Сичненя. И все... Что его касается. Особенно касаться самостоятельно. Так что Сичнень, подгоняемый порывами подбодрить самого ценного для него человека, наплевал на все свои смущения и принципы, и в один из вечеров (кажется, вечером понедельника), пока они с Сюэ Чэнмеем уютно читали каждый свою книгу в приятном полумраке их гостиной, выпалил,  слегка блея от нервов: - Хочешь я побуду твоим сладким? Он захотел тут же забрать свои слова обратно, а ещё ударить себя пару раз головой об стену за грязный язык, но Сюэ Ян оторвал взгляд от очередного хонкаку и, тяжело сглотнув, уточнил: - В смысле? - Ну, - пути назад у Синченя уже не было. - В том самом... Так и началась жизнь даочжана в роли "сладенького". Сейчас он даже не знает, хотел бы от этого отказаться или нет. Он не привык заниматься сексом настолько много, так что иногда это было хорошо до того, что плохо. Сюэ Ян сжирал его, зажимал во всех углах, ласкал ртом, пальцами, подминал под себя, и Синчень уверен, что никогда раньше не видел его таким голодным. Чэнмей действительно не ел сахара, не думал о шоколадках и прочей приторной гадости, но к Сяо Синченю теперь стабильно приставал минимум дважды в сутки, доводя того до исступления.  Квартира неожиданно обратилась в один огромный траходром, а Синчень, к своему стыду, внезапно понял, что, хоть и устаёт так, словно работает на чайных плантациях, и бурчит, и иногда закатывает глаза, но все же ждет каждого нового раза с небольшим нетерпением. Сюэ Ян прикипает к нему в тот момент, когда он, орудуя ножом, жмется бедрами к кухонной столешнице, увлеченный приготовлением правильного и строго-по-диете ужина. Он режет кольцами болгарский перец, и сладкий аромат свежих овощей даже заглушает запах янова геля для душа вперемешку с его дезодорантом. Ненадолго. Сюэ Ян обнимает даочжана со спит, вьется цепкими руками вокруг талии, прислоняется своим тазом к мягким даосовой заднице и кладет голову Синченю на плечо. Ничего не говорит, только молча наблюдает за перцем и ножом, и синченевыми руками, пока сам гладит большим пальцем чужой низ живота возле края домашних штанов. Сяо Синчень хочет пробубнить что-то вроде "А-Ян, не мешай", но Сюэ Ян, словно чуя его намерение, нежно ведёт кончиком носа у него за ухом, посылая вниз по коже первую лёгкую волну удовольствия. Чэнмей, впрочем, на этом не останавливается: мягко касается шеи Синченя своими суховатыми губами, проходится поцелуями все от того же места за ушком до оголенной части  плеча, не скрываемой футболкой. Нож тихонько стучит о доску, когда Синчень, в ответ на ласку, дергает рукой. От этих невесомых, невыносимых касаний его ведёт, он чуть склоняет голову, полностью подставляясь, предоставляя Сюэ Яну больше открытой кожи для приставаний. А-Ян послушно льнет и обхаживает открывшееся пространство, а руки плавно перемещает с талии Синченя на его бедра, оглаживая их, как и его шею губами - нежно и едва-едва, как если бы касался произведения искусства. Он целует Сяо Сичненя в загривок, и тот уже не может сдержать рваного выдоха: это почти стон, но тихий, задушенный. Чэнмею его в качестве поощрения более чем достаточно. Даочжан чувствует ягодицами, как натягивается ткань домашних спортивок его любимого. - А-Ян, - всхлипывает Сяо Синчень, когда Сюэ Ян плавно двигает бедрами, притираясь. - Только не на столешнице, наш ужин... Сюэ Ян смеётся ему в самое ухо: - За кого ты меня принимаешь, даочжан? Он раскладывает Синченя на обеденном столе. Стаскивает с него штаны, даже как-то слишком медленно, проходится поцелуями по животу, внутренней стороне бёдер, чмокает в голень. Затем опускается на колени и выцеловывает, вылизывает своего даочжана _там_, кружа языком, проскальзывая немного внутрь дырочки и растягивая. Сяо Синчень зажимается и стонет, всеми силами заглушая голос, потому что ему приятно, но стыдно, очень стыдно, он никогда к такому не привыкнет. А Сюэ Ян только смеётся своим глубоким смехом, когда заменяет язык пальцами, и нараспев произносит: - Ты все-таки сладкий, безумно сладкий. Он не скучает по сахару. Он входит в Синченя чуть резче, чем планирует, заставляя даоса немного проснуться в спине. Это не больно, просто немного неожиданно, но Синчень все равно срывается на стон и цепляется пальцами за янову спину, царапая по ней короткими ногтями. Они двигаются в неровном, немного сбивчивом темпе, потому что Сюэ Яну потихоньку крышу сносит от звуков, которые Синчень издает, от его вида, от него всего в целом, и контролировать себя становится трудно. Сяо Синчень жмется к нему, иногда бездумно тычется губами к губам, и закрывает глаза, когда становится слишком хорошо. Потом он шепчет: - А-Ян...Я... И Сюэ Ян послушно опускает руку на его изнывающий член, чтобы уже после пары движений услышать сдавленный вскрик и почувствовать чужое горячее семя на своей коже. Ему самому хватает нескольких толчков, чтобы дойти до пика, а после он падает рядом с Синченем на прохладную твёрдость стола. - И мы на этом едим... - отдышавшись, бубнит Сяо Синчень. - И еще не один раз будем есть. Ужас! Сюэ Ян фыркает. Гладит возлюбленного по щеке. Говорит, закатывая глаза: - Между тобой и сластями все же есть разница,  даочжан. - И какая же? - Сладости так много не бухтят.