А солнце все смотрит в окно

      Дом, милый дом.       Как много у нас воспоминаний о нём? Очевидно, не очень. Со временем детские воспоминания размываются. Но это не значит, что канет в небытие вообще всё. Какие-то особенно яркие образы ребёнок вполне в состоянии запомнить. Размытые образы проносятся с ним в течении всего детства: сознательного или нет – они и составляют всю его картину о мире и, в первую очередь, о самом родном, что есть – семье.       Спроси любого взрослого: «Какое твоё первое воспоминание о доме?» – скорее всего он не сможет ответить на вопрос, слишком давно это было, а воспоминания имеют ужасную особенность стираться. Они исчезают не полностью, нет, но вспомнить что-то будет очень тяжело. Особенно, если ты даже не знаешь, что именно нужно вспомнить. С детьми же все намного проще. Скорее всего, они ярко улыбнутся, сверкнув молочными зубками, и ответят: «Я помню маму и папу! А ещё, свою игрушку фиолетовую. И погремушку!», – а потом и вовсе рассмеются. Но почему они смеются? Легко догадаться. Их воспоминания о доме полны любви и заботы, чего-то светлого и яркого, как солнце, отчего им и хочется смеяться и улыбаться. Кажется, во взрослом мире это называют счастьем. Такое простое слово, но сколько эмоций в себе несёт. Как и воспоминания, счастье для каждого своё. Взрослые вкладывают в это понятие куда более глубокий смысл, чем дети, они задают себе вопрос: «А что мне нужно, чтобы стать счастливым?» – и начинают размышлять, уходя глубоко в свои мысли и, иногда, даже забывая, про что именно их спросили. Они в своей голове уже переформулировали вопрос. А потому, у детей и взрослых, получаются совсем разные ответы.       Счастье – это что-то приятное. То, от чего хочется непроизвольно улыбаться и то, что не хочется забывать. Так видят его дети: как солнышко, что своими лучами обнимает весь мир, который пока что не выходит за рамки родной квартиры и детской площадки. Даже в самом страшном кошмаре, один луч света всегда означает конец тьмы, конец всего плохого. Как бы страшно ни было, ребёнок знает, когда он проснётся, всё будет как обычно: запах блинчиков с кухни; солнце, что светит в глаза; отец, который пришел будить «чудо в перьях», чтобы отправить его на завтрак. На кухне стоит мама и дожаривает последний блинчик, а после ставит тарелку и кружку перед ребёнком, желая ему доброго утра и целуя в лобик. Да, именно это и можно назвать счастьем. Таким простым и тёплым. Но также, это обычное, на первый взгляд, будничное утро, можно назвать и своим первым воспоминанием о доме.       Рассуждать об этом можно долго, почти бесконечно, но так и не прийти к точному ответу. Эта жизнь слишком коротка для воспоминаний давно минувших дней, нужно жить настоящим. Но разве так просто забыть своё прошлое? Серёжа этого не понимал. Сейчас он видит перед собой белый свет, но он почему-то не тёплый. Скорее наоборот, он до ужаса холоден и ярок, кажется, посмотрев на него можно ослепнуть. В комнате было слишком шумно, один сплошной балаган, что кружится в быстром танце вокруг Серёжи, едва задевая его. Было много криков, всхлипов, смеха и других непонятных звуков, происхождение которых Татищев знать не хочет. Воняло чем-то ужасным и совсем не домашним: противный запах детской еды, сухого молока и рвоты маленьких детей, что не способны самостоятельно съесть свою пищу. Неужели они такие беспомощные, что не могут проглотить даже кашу? От этого бросало в дрожь. Серёжа уже начинал думать, что он самый самостоятельный здесь. В этом странном и ярком месте было ужасно плохо, как, впрочем, и дома. Только дома было вечно темно и тихо, страшно и холодно до мозга костей.       Дом. А что было дома? Там был затхлый запах плесени, бессменное огромное количество зелёных стеклянных бутылок, от которых, если заденешь хотя бы одну, то пойдёт противный, скребущий звон стекла. Воздух был спёртым, ведь никто не проветривал квартиру. Пахло, вроде бы, алкоголем. Шторы постоянно были задернуты, так что в квартире царила вечная ночь. Единственным источником света был старый телевизор. Изредка возвращалась домой мать. Она кормила Серёжу противными жидкими кашами, которые хотелось выплюнуть. Один раз он так и сделал, за что получил подзатыльник, а после наказание. За тот вечер его заставили съесть аж несколько тарелок белой жижи. Гадко, противно и невкусно, но съесть заставили всё. Наверное, это одно из самых главных воспоминаний о доме, что остались у маленького Серёжи: не перечить, есть что дают, не реветь и не мешать. Большего маленький ребёнок запомнить и не мог, только вот, слово дом уже вызывало отвращение. Оно было липким, чёрным, грязным и пугающим. Всепоглощающим. Но если даже в любом кошмаре было место свету, то почему у Серёжи его не могло быть? Тёплый луч света, проникающий в старую каморку, через щель приоткрытой кем-то двери. От этого действия пыль летит в разные стороны, из-за чего хочется чихать. Из светлой комнаты высовывается рука, зазывая маленького Татищева с собой. Она была чуть больше серёжиной, но такой родной и совсем не страшной. И Серёжа хватается, как за спасательный круг, чтобы тоже попасть в светлую комнату. Там на него смотрят два больших чёрных глаза, но они были совсем не пугающие, наоборот: в них было столько тепла и доброты, так много заботы и любви, что Серёжа всегда будет доверять им безоговорочно. Он тянется обнять этот силуэт добра и света, прижаться как можно ближе и больше не на шаг ни отходить. Юра – вот самое лучшее его воспоминание из детства. Старший брат всегда был с ним, укладывал спать, умывал, помогал. Серёжа все это слабо помнит, но почему-то уверен, что так и было. От Юры всегда веяло только добротой и доверием. В этом ужасном кошмаре, под названием “родной дом”, Юра был лучом света для Серёжи.       Но сейчас, в этой ужасной белой комнате, Юры не было. Это немного пугало. Из этого места хотелось уйти, но выхода Серёжа не видел. Он вообще мало что сейчас видел, все образы расплывались последние пару дней, мир не имел чёткой картинки. Всё казалось эфемерным. За большим окном ярко светило солнце. Зачем тогда было включать лампы, если солнечного света хватало? Не понятно. Серёжа, спотыкаясь, идёт к окну. По-другому попросту не умеет. Ковёр был мягкий, ворсистый, поэтому идти по нему было тяжело, и маленький Татищев пару раз чуть не упал на колени, но идти продолжил. Подоконник был невысоко, даже на носочки не нужно вставать, чтобы разглядеть вид. На улице было красиво: весенние дни, если Серёжа опять не ошибся во временах года, всегда ассоциировались у него с Юрой. Ярко-зелёная трава, солнечные лучи и голубое небо без единого облачка — всё это так подходило под описание старшего брата. Серёжа смотрит на играющих в футбол детей и среди всех различает тёмную копну волос брата. Паника, что накрывала ребёнка последние дни будто отступила. Как только их привезли сюда, сразу же отвели в разные комнаты, и до сих пор выходило так, что они не могли увидеться. Серёжа не привык реветь и слёзно молить о встрече с братом, просто надеялся, что они ещё увидятся. И этот момент, наконец, наступил. Серёже большего и не надо. ***       Задний двор детского дома напоминал пустырь. Скамеек было всего пару штук, и те поломаны; от футбольного поля остались только ворота, первые из которых представляли собой странные железки, напоминающие турник, а вторые - гору покрышек. Даже во дворе их старых домов ворота были лучше. Были. Последние дни прошли особенно сумбурно для всех Татищевых: вот мать приходит домой с незнакомым мужчиной и начинает собирать вещи. Этот незнакомец был неплохим, кажется. Он ходил и осматривал квартиру, изредка доставал телефон и что-то писал в нем. Юра наблюдал за ним из детской, через щель приоткрытой двери. Серёжа в это время спал: последние ночи его мучила бессонница и вот, наконец, он смог заснуть на пару часов. Мужчина ходил долго, но в итоге дошёл и до детской, попытался открыть дверь, но Юра крепко держал её. — Ну-ну, ты чего, ребёнок? — чуть улыбнувшись из-за оказанного сопротивления, сказал человек. — Я тебя не обижу, — продолжил он. — И брата твоего не трону. От последних слов ребёнок чуть дрогнул, и незнакомец, перестав ощущать сопротивление, вошёл в комнату.       Она была небольшой и чистой, насколько это могли допустить дети трёх и пяти лет: игрушки лежали в углу; карандаши и раскраска - на столе; книги ровно стояли на полках, всего одна лежала на полу, около кровати. Такой порядок удивил мужчину. Одна из кроватей была небрежно заправлена, а на другой спал ребёнок — ещё меньше, чем тот, что стоит около двери. Мужчина подошёл к кровати с мальчиком, периферическим зрением замечая, как старший напрягся, и берёт ту самую книжку в руки. «Сказки для детей» - гласило название. — Читать умеешь? — спросил мужчина. — Умею, — буркнул пацан, выхватывая книгу из чужих рук и грозно смотря в глаза напротив. — Что вам надо? Сережу я вам не отдам, так и знайте! — с нескрываемой агрессией произнёс Юра, на что незнакомец лишь усмехнулся. — Ну, если не отдашь, с ним поедешь? — Поеду, — без промедления ответил мальчик. — Думаю, вы оба скоро уедете из этого места, — загадочно произнёс незнакомец, поднимаясь и подходя к окну. — Куришь? — спросил он, доставая сигарету и закуривая прямо в доме. — Нет. — Вот и правильно, — мужчина подошёл к Юре. — Не переживай сильно за брата и не забывай думать о себе, — понапутствовал незнакомец, потрепав пацана по непослушным тёмным волосам, и вышел из комнаты, прикрыв за собой дверь.       После этого всё и изменилось. Приехали другие люди, было много оров и криков отца, даже шум разбивающейся посуды. В конце концов, Юру и Серёжу забрали куда-то и увезли. Там, в большом современном кабинете, Юра мельком увидел того мужчину. Он лишь помахал мальчикам рукой и улыбнулся. Потом какие-то люди забрали Юру и отвели в пустую комнату с кроватями. Вопросы о том, где его брат, взрослые игнорировали. Юру это настораживало, пугало. Он сел на пустую кровать, которая располагалась параллельно стенке и стал ждать чего-то. Или кого-то. Комната была небольшой. В ней Татищев насчитал пять кроватей, больше похожих на больничные койки, и столько же тумбочек, одно большое окно без ручки, стол с двумя стульями и большой шкаф. Две кровати, находившиеся вдоль стены, были аккуратно заправлены, но без постельного белья выглядели заброшенными. Кровати, находившееся у другой стены, выглядели обжитыми: одна не была заправлена: простынь сбилась в ногах, а пододеяльник и одеяло вовсе лежали отдельно. На тумбочке рядом тоже был бардак: крошки от печенья, видимые невооруженным взглядом, огрызок от яблока, лежавший минимум со вчерашнего вечера и куча книг. Неопрятный сосед. Юра чуть поморщился, понимая, что, скорее всего, ему придется тут жить. Второе спальное место было куда опрятнее. Кровать, хоть и небрежно, но была заправлена, все книжки лежали в стопочке, а рядом стояли машинки. Три небольшие, красивые гоночные тачки, которые Татищев видел только в рекламе. Сам он не особо интересовался, но помнил, как горели глаза брата, когда тот видел эту рекламу или вывеску. Может, получится договориться достать их Серёже поиграть. Третья кровать не особо отличалась от второй, разве что, на спинке кровати висела кофта, а около подушки лежала игрушка. Юра чуть присмотрелся и разглядел тигрёнка с большими глазами. Мило. Оставалось надеяться, что его будущие соседи будут дружелюбными.       Честно, Татищев почти сразу понял, куда их с Сережей везут. В детский дом. Ребята со двора рассказывали Юре, как родители грозились, что отвезут их туда, если дети не будут убираться в своей комнате. Из-за таких историй, Татищев считал, что детдом это что-то ужасное и страшное, пока один взрослый мальчик не пояснил, со слезами на глазах, что это на самом деле такое. Так как Юра почти не ходил в детский сад и мало что оттуда помнил, тот мальчик привёл пример с больницей. — Ты же лежал в больнице? — спросил он Юру, на что второй кивнул. — Ну, детский дом как больница, только там не лечатся, а просто живут. Там такие же комнаты на несколько человек, одна столовая, душевая, — загибая пальцы рассказывал ребёнок. — Правда, родителей нет. Только воспитатели, — хлопнув в ладоши, завершил свой рассказ мальчик. — Как это - нет родителей? А где они? — удивился Юра. — Ну, их просто нет, — пожимая плечами ответил пацан. — Мне это брат старший рассказал, — добавил он. И Юра понятливо кивнул.       Сейчас он действительно понимает, что имелось ввиду под «их просто нет». В отличие от этого места, в больнице было много взрослых. Там была мама. Юра помнит, как лежал с рассеченной бровью и мама читала ему сказки. Это было достаточно приятное воспоминание. Наверное, потому, что там родители уделяли больше внимания сыну. Помнится плохо, только общие черты: неприятная боль в висках и брови, улыбка матери и приходы отца в палату, когда он приносил Татищеву шоколадные яйца. От этих мыслей Юра улыбнулся и наконец лёг на чистую кровать, свесив ноги в ботинках. От этих мыслей стало чуть спокойнее. Да, он все еще переживал за Серёжу, ведь брат так резко и неожиданно оказался в непривычной обстановке. Старший Татищев лишь надеялся, что с Сережей всё будет в порядке и его никто не обидит.       Из-за мыслей о брате, переезде, если это можно таковым назвать, родителях, больнице и новых соседях, Юра не заметил, как уснул. Сон был беспокойным и чутким. От любого громкого звука за стенками Татищев непроизвольно вздрагивал. Проснулся он от усиливающегося шума за дверью. Как будто до этого на всем третьем этаже он был один, а сейчас всё постепенно начало заполняться людьми. Юра уставился в пожелтевший, с трещинами, потолок. Солнце уже начало заходить, и тёплые лучи проникали в комнату. С его прихода здесь ничего не изменилось, а значит никто из его соседей не возвращался. Осознав это и подумав о том, что шторы в комнате не помешают, Юра хотел было завалиться обратно на спину, но шум открывшейся двери и чей-то громкий голос не дали ему этого сделать. — Да отвечаю, бутылка была настоящей! — эмоционально говорит кудрявый мальчик, зашедший в комнату. Его голос был слишком громкий, и только проснувшийся Юра поморщился от такого резкого шума. — Но другие могли пораниться, если бы на сцене разбили настоящее стекло, Алёша, — отвечает ему второй зашедший мальчик с челкой. Он был чуть ниже и, может, даже младше первого. Юра наблюдал за этой сценой с интересом, ожидая, пока соседи его заметят. — Но… о, а ты кто такой? — спрашивает кудрявый мальчишка, подходя к чужой кровати. — Что ты тут забыл? Это не твоя комната! — сразу накинулся он на Татищева. Зевающий Юра протер глазки, чтобы окончательно проснуться и услышав это заявление вылупился на говорящего. — Эй, успокойся, — обращаясь к другу и тормоша его за плечо, говорит парень с челкой. — Он наверное новенький, да? — уже обращаясь к Юре спрашивает он. Татищев на это кивает. — Вот видишь, — слегка толкая, кажется, Лёшу, говорит низкий мальчик и аккуратно садится на юрину кровать. — Привет! Я Женя, Женя Дунайский, а это Лёша, — представляется мальчик. — Я и сам в состоянии представиться, — бурчит Леша, становясь напротив Юры. — Я Алексей Донской, твой новый друг, — гордо говорит мальчик, улыбаясь и протягивая руку для приветствия. — А как тебя зовут? — Юра, — пожимая протянутую руку, говорит новенький. — Юрий Татищев. — Приятно познакомится, Юрий Татищев, — серьезно говорит кудрявый парень. — Взаимно, Алексей Донской, — вживаясь в роль вторит ему Юра. От этого ”официального” знакомства первым начинает смеяться Женя, а остальные подхватывают и тоже заливаются смехом. — Вот и познакомились, — улыбается Женя, вставая и направляясь к своей кровати. Это была та самая, третья по счёту, кровать с игрушкой. — А про какую бутылку вы спорили? — интересуется Юра. — Да мы в театре были, — рассказывает Дунайский, ложась звездочкой на свою кровать и беря игрушку, — а там бутылку об голову разбили актёру одному на сцене. — И мы спорим. Женька говорит, что бутылка ненастоящая, а мне кажется, что она прям стеклянная была. Там такой “бам” был, когда её разбили, и осколки разлетелись и тоже такие “бух”! — эмоционально продолжает Лёша, оборвав Женю на полуслове. — А ты как думаешь? Какая это бутылка была? — спрашивает Лёша. Юра призадумался. — Думаю, всё же ненастоящая, — наконец выдаёт он, за что получает радостный крик Жени и разочарованный вздох Лёши. — Почему?! — негодует Лёша. — Ну, я читал в газете как-то, что на сцене в театрах нельзя травмоопасные предметы использовать, а вместо них реквизит. А стеклянные осколки - это опасно, — размышляет вслух Юра. — Стой, читал газеты? Ты читать умеешь? — интересуется Лёша. Юра согласно кивает. — Вау, а быстро? — продолжает допытываться Донской. — Ну, думаю, достаточно быстро, — кивая своим мыслям, отвечает Татищев. — А почему ты газету читал? Тебе интересны новости? — спрашивает Женя с кровати. Вот тут Юра чуть застопорился. — Ну, у меня не особо много книг дома было. Да и я все интересные прочитал уже. Оставались газеты, журналы, — сконфуженно говорит Татищев. — Оу, ну ты не расстраивайся. У нас тут библиотека есть, мы тебе потом покажем! — радостно отзывается Женя. — Кстати, скоро же ужин, — говорит Лёша. За время их диалога он успел уже и посидеть на своей кровати, и пересесть на стул, и сейчас он находится около шкафа, открывая его. — Ой, Юр, а где твои вещи? — смотря на пустую полку спрашивает Донской. — А у меня нет с собой вещей, — просто отвечает Татищев. — Значит, надо будет подойти к воспитателю. Она выдаст тебе комплект белья и одежды, — кивает Донской, начиная переодеваться. На ужине давали гречку с подливкой и чай. Юра съел всё и ему даже понравилось. Кажется, последним, что он ел, была пышка, которую ему дали по приезде сюда, но то было утром. В столовой находилось много народа. Человек 30. И все они были дети, ровесники Юры, Сережи нигде не было. Татищева немного пугал ужасный шум, наполнявший столовую, но сидящие рядом Лёша и Женя успокаивали его. После ужина они начали готовиться ко сну. Воспитательница принесла постельное белье и пижаму с полотенцем для Юры, а друзья показали где душевая. Параллельно Татищев познакомился с парой ребят, что общались в основном с Лёшей. Уже лёжа в кровати, Юра долго не мог уснуть, наверное из-за того что спал днём. С третим соседом ему познакомится так и не удалось, когда он уходил мальчик ещё не пришел, а когда вернулся тот уже зарылся в одеяло и мирно посапывал. Спасибо, что не храпел. Небо было ясным, Юра разглядывал маленькие звездочки, что мерцали на небе, и восхищался. Он любил ночь за её спокойствие и умиротворение, за её космическую красоту и такую противоположностью кипящему и яркому дню. Он знал несколько созвездий и сейчас без труда нашёл полярную звезду, так как её было видно достаточно хорошо. Смотря на звёзды и думая о них, Татищев нашёл то самое спокойствие, которого не было целый день. Будто он знал, что звёзды присмотрят за маленьким Серёжей, и с ним все будет в порядке, а когда солнце встанет, он с новыми силами и друзьями найдёт брата. Под эти мысли Юра и погрузился в сон.       Утро выдалось шумным и насыщенным. Кругом царили шум, гам и суматоха. Только петухов не хватало для полного счастья. Юра поднялся вместе со всеми, заправил свою кровать, умылся и пошёл на завтрак. Сегодня была какая-то невкусная каша, но он не особо привередлив в еде, поэтому полтарелки смог осилить. — Эй, пойдёмте сейчас в футбол гонять, — почти кричит Лёша, чтобы его услышали все сидящие рядом. — А разве нам можно выходить на улицу? — интересуется Татищев, отпивая какао. — Только до обеда, — грустнеет Донской. — Потом сон и дополнительные занятия, ну и свободное время, — отвечает он, на что Юра кивает.       Так и решили идти играть в футбол. На старом дворе никого не было, а потому быстро разбившись, они принялись за долгую игру под палящим, слишком жарким для весны, солнцем. *** — На что ты там смотришь? — спрашивает кто-то. Этот кто-то выводит Серёжу из транса и заставляет сфокусировать на себе внимание. Это был мальчик, кажется, его ровесник, с простой и светлой улыбкой, от которой веяло теплом и добротой. — На брата смотрю, — буркает несмело Татищев, отчего у нового собеседника глаза будто загораются. — У меня тоже там брат играет, — весело говорит он и показывает куда-то на улицу пальцем. — Вон смотри, кудрявый такой, — тыча в разные стороны, продолжает он. Серёжа пытался следить за чужими движениями, но всё равно долгое время не мог понять, на кого именно ему надо смотреть. Чётко он различал только Юру. Но вот, опять засматриваясь на брата, он видит как тот “даёт пять” другому мальчику, видимо, потому, что ребята забили гол, и улыбается. — А вон мой, с чёрными волосами, пять только что кому-то давал, — теперь пальцем тычет уже Татищев. — Так это и есть мой брат, — отвечает ему новый знакомый. — Лёша его зовут. — А моего Юра, а я Серёжа, — уже переводя взгляд на собеседника и протягивая руку, отвечает Татищев. — А тебя как зовут? — добавляет он. — Дарен, — говорит парень, пожимая руку и улыбаясь. — Мы прям как взрослые, — посмеивается он. И Серёжа тоже смеется.       С Дареном всё стало проще. Комната больше не пугала. Они вместе пошли в дальний уголок, где до этого Донской сидел и играл в машинки. Их было пять штук и все были такие разные и такие красивые. Серёжа рассмотрел каждую и выбрал две, за которые он будет играть. Потом детей позвали на обед и сели они вместе. Как оказалось, у Дарена тоже нет друзей из их группы, только несколько ребят, с которыми он мог поговорить. А из старшей были Лёша и Женя. Серёжа лишь слушал чужие рассказы об этом месте и кивал. Сам он не особо много мог рассказать. От чужих смешных рассказов это место перестало как-либо напрягать. Всё вообще стало намного веселее, чем несколько часов назад. Серёжа радовался и ему казалось, что всё радуется вместе с ним. Они сидели в дальнем углу и грызли яблоки, обсуждая любимых персонажей. Вот Татищев замечает валяющуюся недалеко от них книгу и ползёт поднять ее. Дарен лишь смотрит с любопытством и ждёт, пока его новый друг вернётся. — О, у этой книжки красивые картинки, — весело говорит Донской, откусывая яблоко. — «Детские сказки», — медленно, по слогам читает Татищев, после чего замечает на себе удивленный, заинтересованный взгляд. — У нас дома похожая книжка была, — размышляет он. — Ты умеешь читать? — удивлённо спрашивает Дарен. — Чуть-чуть и медленно, Юра научил, — улыбается Серёжа. — Вау, это так круто! А я ещё не умею, — разочарованно вздыхает Донской и вновь откусывает яблоко. — А научи меня тоже! — предлагает он Татищеву и улыбается. — Но я сам ещё не всё умею, — тихо отвечает Серёжа, чуть смущаясь. Никто, кроме Юры, никогда не просил у него помощи, не хвалил его способности. — Ну, пожалуйста, — хнычет Донской. — То, что умеешь хотя бы. — Ладно, ладно, — соглашается Татищев на эту авантюру. — Смотри… — начинает он объяснять, открывая первую страницу. Так и начался их первый урок русского языка.       На тихом часу Серёжу отвели в его новую комнату. Прошлую ночь, если верить Дарену, он провел в комнате при медпункте. С новым местом жительства Серёже повезло, соседом оказался Дарен. Даже кровати были рядом – вот это удача. Также ему выдали комплект сменной одежды и пижаму, помогли постелить кровать. С началом тихого часа, весь шум прекратился, все легли спать. Серёжа не был исключением, ведь последние дни и правда выдались тяжёлыми, так что дневной сон ему не помешает. Проснулся Татищев от того, что кто-то тормошит его плечо. — Просыпайся уже, мы гулять тут уже собираемся, — почти беспомощно шипит Дарен и не выдерживает, начиная просто бить чужое плечо. — Эй, хватит меня бить, — бурчит Серёжа, пытаясь проснуться. — О, наконец, ты встал, — смотря на друга, весело говорит Донской. — А мы тут гулять уже собираемся, давай быстрее. От этих слов Серёжа повеселел. Он слишком устал сидеть в доме, и вот, наконец, их ведут гулять. Собрался он быстро, как впрочем и Дарен, теперь они ждали других детей в коридоре. — Слушай, а как часто ты видишься с братом? — спрашивает Серёжа. — Каждый день, а что такого? — интересуется Дарен. — Я тоже хочу с Юрой увидеться, — отвечает Татищев. — Так мы же сейчас на улицу идём. Там и увидитесь, — спокойно говорит Донской. — В смысле? — переспросил Серёжа. — Ну, если он с ребятами, то сейчас точно гуляет. А Лёша и Женя всегда ждут меня. А если они все знакомы, то твой брат тоже останется и вы увидитесь, — объясняет Дарен с умным видом. — Так пойдём быстрее, — хватая за руку друга, говорит Серёжа и направляется к выходу. — А как же воспитатели?! — кричит Дарен, но всё равно бежит за другом на улицу. В старый двор, на старое футбольное поле. Туда, где их ждут.