Дурак

      Хосок знает, что всё это добром не кончится. Всё, что касается исключительно Мин Юнги, никогда и ни за что не будет где-то на уровне нормальности. Лишь на уровне абсурда. У него всё не по-людски. Он как снег в конце мая. Как дурак, если честно. Бывают такие люди, что даже в самой простой ситуации не требующей каких-либо широких жестов, умудряются всё испоганить нарочитым героизмом. Драму им подавай, аплодисменты. Юнги свои овации получил и сбежал. И это правильно и ему присуще. Он как ветер, который не поймать. Вслед ему можно орать самые грязные словечки, какие только вертятся на языке, но не поймать. Он как песок сквозь пальцы. Как вода. Как жизнь. Как дурак. Если уж и отзываться о нём как-либо, то только так.       Часто бывает такое, что сам себе не веришь. Ты живёшь себе спокойно, и посещают тебя мысли, будто кого-то там может сбить грузовик на полной скорости, а тебя нет. Одноклассница подсела на наркотики, а ты никогда не дашь слабину. Кого-нибудь могут подловить плохие парни в подворотне ночью, а тебя... Тоже могут. Удивительно даже. Парадоксально. Неправильно.

;;

      Хосок плыл по улице и жадно глотал это небо в разводах бензина; розовый, голубой, синий. Глотал прохожих, цветы, – цвета, цвета, цвета заполняют все, разговоры, объятия ветра, бурелом бесконечных дорог. Было холодно. Он был где-то вне всего, что его окружало, перебирал в кармане морковного цвета куртки ириски; меж зубами застревают, не любит он их, а дарить чужой подарок как-то подло. Его плеча рука коснулась чья-то, неприятно тяжёлая, сильно на сустав давящая. Он обернулся, ему улыбнулись как-то недобро. Что-то про деньги, что-то про поломанные кости.       Рука на плече тяжелеет с каждым отказом выворачивать карманы. Он смотрит в глаза одного из местных воротил, что где-то с боку, за чьей-то спиной, как бы ни при делах, как бы мимоходом. Его это злит и он это демонстрирует.       — Отъебитесь, пока сам вас не поломал.       Обстановка накаляется. Накаляется настолько, что во тьме нервных выкриков и угроз, зажигается огонёк. Вполне себе знакомый Чон Хосоку персонаж, на которого если и смотреть то только с раздражением, щёлкает чёрно-золотой бензиновой зажигалкой с необычным вензелем. Если и думать о нём, то только с мечтами никогда более не видеть его в своей жизни. Или хотя бы не так часто. Если и реагировать на него, то не так ярко, как бы хотелось, а то решит, что имеет какое-то значение.       — Парни, как вы смотрите на то, чтобы поджечь этого доходягу? Он всё равно не даст нам ничего кроме конфет. Ничего серьезного. Так ведь? – Мин Юнги чуть ли уже носом в щеку не утыкался, пока выдавливал из себя слова, что должны были быть на столько убедительны, чтобы пять человек поверили ему и дали разрешение.       — Ну жги.       — Да, пусть прогреется, а то холодно сегодня.       — Давай, Шуга. Поджарь его!       И он поджигает. Держит за грудки, чтобы не ушёл, парни вытаскивают из портфеля приятеля бутылочку с керосином, поливают размахивая. Юнги чиркает зажигалкой и вот оно. Настоящая Масленица.       Смех эхом раздавался по пустынным кварталам пугая бездомных животных, провоцируя включение света в окнах близ лежащих. Языки пламени резали глаза вспыхивая в темноте маленьким пожарищем, ничего в сердцах рядом стоящих не трогающим.

;;

      — Да я хотел, чтобы ты без синяков остался вчера, – тянет Юнги, дрыгает руками, нервничает. Хочет, чтобы его похвалили за смекалку, обняли и ни в коем случае не обвиняли в инфантильности. Хосок не может ему потакать.       — И поэтому решил меня сжечь?!       — Так да-а-а...       — Пизда. Боже, Юнги, ты мог убить меня.       — Хотел защитить. Лучше я тебя подожгу, чем они поколотят, верно?       Хосок смотрит с таким удивлением, какое под силу выразить только ему. Это смесь злой насмешки и искреннего недоумения. Так сразу и не поймёшь, стебут тебя или и правда чего-то не понимают.       — Э?! Нет?! С чего бы?       — Да не знаю.       Солнце перед тем, как скрыться с концами, дарит волшебный закат, покрывая крыши многоэтажек и дороги синим цветом наступающих сумерек. Юнги смотрит вверх. Хосок на лестницу ведущую на крышу. Мысли одни, но трактуются по-разному.       Они оказываются на самой верхушке бетонной коробки, где можно достать до фиолетового неба, что готовится ко сну. Здесь возможно поймать ветер в кулак. Пахнет асфальтом и кислыми яблоками. Хосок ложится у краевого бортика, закидывает на него ноги. Юнги садится рядом, снимает кожаную куртку, гремящую значками. Мычит какую-то мелодию из любимой игры, щурится, глядя на последние лучи солнца.       Часто бывает такое, что сам себе не веришь. Вот так лежишь на бетоне, смотришь снизу на его фронталку залитую горячим светом и думаешь, что было бы здорово быть с ним чуточку снисходительнее. Возможно на столько, чтобы позволить быть рядышком. Если и принимать знаки внимания от Юнги, то только под предлогом того, что его парни больше не будут караулить граждан в переулках. Если и задержать взгляд на нём дольше, чем того требует этика, то только здесь и сейчас. Смотришь на то, как чернильные волосы поднимаются под влиянием ветра; смотришь на бритые виски, на уши, с заросшими давно дырками в хрящах и мочках и как-то всё это не круто. Не по-пацански.       Он знает, что Юнги не плохой на самом то деле. Легко внушаемый - да. Жестокий - нет. Они знакомы не больше года, и за это время можно было бы изучить ходящего за ним по пятам человека вдоль и поперёк, но это же Юнги... Он сквозь пальцы, он вода, ветер. Хосок лишь знает о чужой любви к играм 2000-ых на джойстиках, к мультикам по типу: «экстремальные охотники на приведений» и крекерам с крабом. Всё. Знать о нём больше и не хочется, дабы не разочароваться. Образ сложившийся в голове Хосоку пока что нравится и не напрягает, ну, пока его куртку не сжигают, конечно. Образ попавшего в дурную компанию добряка, любящего проводить знойные летние деньки в пыльной комнате за играми на одном мониторе, пока на втором крутятся мультсериалы его детства.       — Ты дурак.       — Да знаю.

;;

      Хосок не любит звонить Юнги. Ему не нравится ощущение дрожания внутренних органов во время гудков. В такие моменты лезут непрошеные мысли и тошнит немного, так что Хосок бы предпочёл, чтобы ему звонил сам Юнги, но тот никогда этого не делает. Ему более по душе появляться как по волшебству. Из ниоткуда. Хосок этого не терпит. Держа телефон у уха, он обходит квартиру в сотый и сто первый раз, рассматривает магнитики на холодильнике, которые за исключением этих моментов никогда его не волнуют. Монако, Австралия, Япония. Откуда всё это берётся при закрытом образе жизни? Чёрт знает. Юнги ответил сонным мычанием, а на фоне слышатся звуки прыжков пиксельных персонажей.       — Я приду к тебе?       — Приходи.

;;

      Здесь пахнет едой быстрого приготовления. Комната Юнги залита светом, завалена подушками и связана проводами как пленница. Счастливая пленница в веснушках от солнечной пыли. Хосок садится на пол, где хозяин пещеры дрыгает голыми ногами, верещит и изрядно напрягается, зажимая кнопки джойстика, убивая босса. Его коленки - угловатые айсберги в океане фиолетовых гематом и ссадин. Его мимика – мимика мальчишки сорванца лет двенадцати. Game over. Юнги ложится на живот, распластавшись на ковре.       — Тебе точно двадцать?       — Двадцать два. Но я это не признаю.       — Дурак, что сказать.       — Так да-а.       Если и думать о Хосоке как-либо, то только как о надежде. Надежде остаться в прекрасном далёком чуть на подольше. Надежде на редкую улыбку ему адресованную. Юнги нравится, когда улыбка лезет наружу даже при большом усилии её скрыть что у других людей, что у себя самого. Хосок в этом не спец, это точно. Строит из себя кого-то другого, чужого. Старается выглядеть строже, чем есть на самом деле, чеканит шаг, и щурит глаз, вновь кому-то подыгрывая. Юнги его эту черту воспринимает как защитную плёнку, как для фруктов, чтобы раньше времени не портились. Он её не трогает. Пусть будет, если есть. Значит так надо. Главное смотреть сквозь неё и Юнги смотрит. И восхищается увиденным.       Он вертится, раскидывая одежду и подушки мёртвым грузом покрывающие поверхность пола, подкатывается к ногам друга. Лицом в карман на животе жёлтенькой толстовки утыкается, чуть ли не мурлычет, обнимает за бока. Если и обнимать Хосока, то только так, чтобы у самого лица было не видно, ибо жар на щеках скорее всего предвещает румянец, а это видеть никому не обязательно. Даже ему. Ему особенно.       — Чего ластишься? Хочешь мороженое?       — Допустим.       — Так пошли.       — А купишь мне?       Хосок кивает, Юнги его за это в кончик носа целует, а благодарность за щедрость (нелепые отмазки) и сбегает в гостиную, нашаривает там джинсовую куртку, кидает сидящему на полу.       — Конечно не твоя морковная, но тоже ничего. Нормальная вроде.       Асфальт плавится, так что курточка была определённо лишней. Юнги задевал плечо Хосока своим, легонько толкая, то ли заигрывая, то ли совершенно случайно. Хосок производил ответный толчок, то ли отвечая на флирт, то ли тоже случайно. Было невыносимо жарко. Липко и мерзко. Мороженое, съеденное пять минут назад не спасло ситуацию. Бесцельно шатаясь у ларьков, ловить убегающие тени от автобусов. Скучать. Тратить время впустую. Если и зависать днём на улице полной людей, то только с Хосоком. Если и рвать с клумбы около магазинчика его тётки жёлтые цветы, то только чтобы ему вручить. Не типа как в насмешку, мол вот держи, моя леди. Нее. Это чтобы Хосок растерянно улыбнулся, будто внезапно опомнившись, как сейчас, и снова попытался привести лицо в безэмоциональный вид, но с задачей не справился. Тётушка Мин, очаровательная женщина, ругается, выбежав на порог магазина, а Хосок сбегает в этот раз первым. Юнги его за локти хватает, бежит следом, хихикает. Главное, что тот цветочки ему подаренные в кулаке сжимает, не отпуская. Это хорошо. Остановка у фонтана. Юнги помятых друзей из рук забирает и за уши эльфийской формы кладёт. Если и производить какие-то милые действия, то только в отношении Хосока. Есть стимул. Есть надежда. У того искусственные кудри на висках все мокрые от пота, Юнги ему голову на плечо роняет.       — Хорошо так.       — Плохо ли.

;;

      Если и ошивается около чужого дома, то только около дома Хосока. Иначе никак. Звонить Юнги не любит. Гудки вселяют тревогу после которой нужно сначала оправиться, а ни о каких встречах уже и речи не идёт. Не хочется. Поэтому караулит. Карманы полные ирисок, надо Хосоку отдать. А вот и он, собственной персоной. Обнимает за плечи, целует в щёку, протягивает горсть конфет.       — Пошли вместе на работу.       Хосок головой мотает, улыбается. Улыбается... вот счастье...       — Ты не работаешь. Отбирать деньги и зарабатывать их, разные вещи, Юнги.       — Пошли вместе, – выделяет, — к тебе на работу.       Хосок одобрения не даёт, но и не гонит. Идут вместе под утренним холодным солнцем, где редкие порывы ветра поднимают чёлку, бросают мусор из стороны в сторону по тротуарной дорожке.       Если и целовать того внезапно, то только Хосока. От него пахнет летним зноем, клубникой и им самим за счёт курточки. Им самим – это дешёвое пиво, рамен и пыль. Приятно такое ощущать, если честно.       — Пока будешь там, я тебя подожду у входа.       — Всю смену?       — А чего нет. Впервые что-ли?       — Вот дурак.       Часто бывает такое, что сам себе не веришь. Живёшь себе спокойно, и посещают тебя мысли, будто мир останавливается на одном человеке и с этим сложно что-то сделать. Если ждать, то только надеясь. Если любить, то только в надежде на взаимность. Даже если её не добиться, можно представить, будто она есть и снова жить можно. Он некий мечтатель что-ли, в каком-то роде. Сколько Юнги себя помнит, всегда был мечтателем, возводившим замки из материи воздуха, взяв за фундамент мечты давно ушедших дней, простуженных и слезливых. Реальность заменял Стим, а потом вообще в детство окунулся с головой и побитыми пятиугольными коленками. Там легче. Там вечное лето. А Хосок посредник меж виртуальным миром и реальным и только благодаря этому якорю есть окошко меж ночным разбоем в целях натрясти денег на еду и днём, проведённым в мониторах. Хосок некий проводник и Юнги его любит. Нет, не так. Юнги его любит и поэтому он проводник.       День в разгаре слепящего тумана, в котором можно задохнуться пылью и умереть. Хосок выскакивает из-за двери, треплет нагретые солнцем волосы сидящего на ступенях человека. Юнги голову мгновенно задирает, улыбается, жмурится, словно Хосок сияет ярче, чем солнце в обед.       — Ты как солнце.       — И почему?       — Светишь для меня.       — Сопливо уже, Юнги.       — Да не брыкайся ты, правду же говорю. Ты мой свет. Надежда.       — А ты дурак!       — Договорились.       Юнги тянет его за руки, к себе, целует перевёрнутые губы, мягкие, кислые, лучшие. Если и растрачиваться на романтичные жесты, то только в отношении Хосока. Он прорывается сквозь защитную плёнку, забирается в его серенький мирок, где работа и дом, где одинаковые обеды в кафе и бессонные ночи на балконе морозном. Он лезет чуть ли ни под рёбра, что-то для себя там выискивая. И вроде как, судорожно не находя, чертыхается, и не отпуская рук, разрывает поцелуй. Хосок забирает пальцами его чёлку назад, выпрямляя спину, упираясь коленями в чужие лопатки. Если и смутится собственных порывов, то только здесь и сейчас. Момент будто упущен. Как ветер. Сквозь пальцы.

      Когда Юнги оказывается дома, на него нападает какая-то немыслимая сонная нега + мальчишеская придурковатость + вредность. И правду говорят, что люди меняются, в родных стенах, становятся беззащитными, настоящими, ментально нагими. Один играет, Другой смотрит. Всё привычно - клубнично. От нервов джойстиком по лицу заехать, босую ногу на тело рядом сидящее заворотить, в итоге чуть ли на него полностью не взобраться. Умничка, Юнги Мин, именно так нужно напоминать людям о ничтожности их личного пространства. Хосок его, сидящего на треугольнике меж его ног, обнимает, носом по шее водит, нюхает кожу, пьянеет, кайфует. Юнги крутится, вертится, играет в видеоигру и играет с Хосоком. Солнце прячется за шторами, грязные тарелки привлекают внимание. Пальцы лезут под футболку, рёбра в ладонях, дыхание учащается и Юнги выгибается так, как только ему позволяет его гибкость. То ли уходит от прикосновений, то ли даёт больше участков кожи для ласк. Он жмёт на кнопки не отводя глаз от экрана, сказочно заворожённый, будто боящийся вернуться полностью в реальность, в которой его девственных бёдер касаются горячие, влажные от волнения руки.       — Ты не против?       Юнги с ответом медлит, разводит ноги, опирается спиной о грудь сидящего позади, грязно в данный момент думающего, губы апельсиновые кусающего.       — Ты хочешь просто потрогать меня?       — Ну не знаю, как пойдёт.       — Давай больше никуда не пойдёт, пока что?       — Ну давай не пойдёт, чего уж.       Если уж и давать разрешение на нечто большее, то чуть в иной обстановке с иным настроем. Если уж и сливаться с Хосоком воедино, то с требующей того подготовкой. А то как-то не по-людски, не по-пацански. Зубы и язык терзают шею, что чуть ли не кажет разбухшие вены от напряжения. Гениталии в кулаке, Юнги на взводе. Хмурится, потеет, громко дышит и опускает изредка комментарии по поводу того, как именно нужно с ним обращаться. Хосок его внимательно слушает, следует инструкции под названием: «Как именно помочь Мин Юнги кончить». Пока что всё по плану, подопытный задирает голову, роняет джойстик и впивается мёртвой хваткой в чужие колени. Стоны грубыми выкриками вылетают из приоткрытых губ, пока бёдра не зависают в мелкой дрожи, более не выполняя поступающих движений.       Теперь липко и неприятно, но Юнги глаза всё ещё не открывает, развалившись на парне его горячо целующем в приоткрытые губы. Он тихо постанывает, задыхается, растворяясь в мурашках и воздухе полном солнечной пыли.       — Спасибо, что-ли. Я как-нибудь отплачу. Да, обязательно.       — Дурак, блять.       Хосок знает, что всё это добром не кончится. Всё, что касается исключительно Мин Юнги, никогда, и ни за что не будет где-то на уровне нормальности. Лишь на уровне абсурда. Факт. Просто ебаный факт.