Банальные фразы

      На дне бокала янтарная жидкость, и Долохова тошнит от того, насколько эта фраза банальна. Если бы он писал автобиографию, то придумал бы столько синонимов и описаний виски, сколько упоминаний этого напитка встретилось бы в тексте, а их было бы великое множество — ещё одна банальная фраза. Признаться, когда-то давно он думал, что его жизнь достойна быть запечатлённой если не в романе, то хотя бы в длинной повести. Тогда, много лет назад, когда его жизнь ещё не замерла, он думал, что с удовольствием почитал бы свою биографию, если бы её написал Достоевский. Но тот был мёртв, и оставалось лишь размышлять о том, как удивительно переплетаются сюжетные линии в его жизни.       Антонин делает глоток и мечтает, чтобы всё и правда оказалось книгой. Слишком реалистичной, затягивающей, заставляющей поверить в реальность происходящего, но книгой, которую можно закрыть, поставить на полку, а лучше сжечь и забыть навсегда. Но всё было реально — и убийства, и страдания, и пародия на любовь, раскаяние, пожары — реальные и метафоричные, и не сосчитать, каких было больше. Пожар стихал сейчас только в Хогвартсе, а внутри у Антонина разгорался лишь сильнее. Глупо было надеяться, что виски его потушит — Антонин прекрасно знает, что спиртное хорошо горит. Реально и метафорично.       Если бы Долохов описывал свою жизнь, то на этом моменте остановился бы, сжал перо, просидел бы несколько минут, а лучше часов, стеклянными глазами глядя перед собой, а после сжёг бы к чёрту рукопись, потому что так нельзя, нельзя так издеваться над героями! И Антонин вопрошает, за что тот, кто пишет его судьбу, делает это. Зачем давать надежду, чтобы тут же отобрать её? Он не знал, ответственен ли за это кто-то свыше, будь то Мерлин или, может, Достоевский, но ненавидел его. Но себя Долохов ненавидел ещё больше. Потому что это он погнался за чёртовым полугоблином Флитвиком, чтобы добить, вместо того, чтобы быть на поле боя. Тогда, возможно, ничего не случилось бы. Возможно, тогда она осталась бы жива.       И что он выиграл, убив полугоблина? Проиграл гораздо, гораздо больше. Теперь у него остался лишь красный… теперь полностью красный гриффиндорский галстук.       Долохов дёргает за галстук, словно за поводок.       — Поймал.       Шоколадные — как банально — глаза смотрят с испугом.       Нет, не шоколадные. Что с того, что карие? Что же, все карие глаза называть шоколадными? В его книге на тысячу наименований виски пришлось бы всего одно слово для этих глаз — лес. Коричневые, как стволы деревьев, с зеленоватым отливом, напоминающим о листьях, блестящие, как пробивающееся сквозь кроны солнце, затягивающие, как болото. Может быть, Долохов и далёк от романтичных сравнений, но он считал, что лучше назвать глаза живым и настоящим лесом, чем банальным, бездушным шоколадом.       Книга его жизни определённо потеряла краски в какой-то момент, он не мог точно сказать, когда это началось, но знал, когда закончилось. Тогда, в Министерстве, он встретил её, и она стала тем самым толчком, который сдвинул его жизнь с мёртвой точки, с которой он уже давно потерял надежду выбраться. Банально было бы сказать, что мир остановился, когда он увидел Грейнджер, наоборот, он пришёл в движение.       Не то чтобы он любил её… Любовь — слишком банальное слово, давно потерявшее свой смысл, а Антонин ненавидит банальность. Он никогда никого не любил, и точно не любил Грейнджер, но она была такой… живой. Он давно уже погряз в своем болоте — болоте разума. Он терял дни одни за другим, бездумно, словно на автомате делая ежедневные дела, пытая грязнокровок, работая на Тёмного Лорда. Иногда Антонин думал, что потерял душу, как его хозяин. Его давно уже ничего не интересовало, он даже не помнил, каково это.       Эти лесные глаза были другими. Они не потеряли веру, не увязли в грязи жизни, они видели то, чего не видел Антонин. Он помнил, как у него самого были такие же глаза. Очень давно.       Сначала он был зол.       — Думаешь, кучка подростков одолеет нас? — усмехается он.       — Думаю, — Антонин думает, что она отвечает нагло, тогда как Гермиона говорит гордо.       — Не надейся, Грейнджер, в этой войне не будет победителя.       Он не верил, что что-то изменится. Его жизнь была похожа на бесконечный круг Ада, в котором он день за днём трудился ради торжества Пожирателей Смерти, но знал, что оно никогда не наступит. Ничего никогда не изменится. Всё, что они делают, бесполезно, и всё, что делает Орден, не имеет смысла. Ничего не происходит, ничего не меняется. Он верил, нет, знал, что война Ордена и Пожирателей никогда не закончится. Эта битва не имеет ни начала, ни конца, она бесконечна и одинакова, что бы не происходило. Составы меняются, люди рождаются и умирают, а цель Тёмного Лорда никак не приближается, как не приближается и цель Дамблдора. Антонин считал, что его жизнь и весь мир вокруг остановились и никогда не сдвинутся с места. Как будто заевшая пластинка, где повторяется один фрагмент, как застрявшая в грязи машина, как затянутая книга, которую давно пора было закончить. Он не помнил, когда это началось, потому что каждый день был похож на предыдущий, но знал, что так будет продолжаться вечность, как в безумно длинном и безумно скучном сне, где он просто ходит по кругу. Знал до того дня.       Грейнджер, напротив, верила, что у противостояния чистокровных и магглолюбцев есть конец. Она верила, что он близок. Поначалу Антонин хотел разбить мечты грязнокровки, заставить её глаза потускнеть, как его собственные. Потом, через много месяцев, он возненавидел себя за это желание, потому что эти глаза должны навечно остаться такими же, ведь иначе он снова поверит, что в мире не осталось надежды.       Очередная бесполезная битва закончилась, Грейнджер вернулась в Хогвартс, а он — в Азкабан. Когда он сбежал оттуда за полгода до того, как вернулся, он не заметил разницы. Ему казалось, что дементоры преследуют его, где бы он ни был. Но вернувшись, он понял, что что-то поменялось. И в первую же ночь, время суток, когда стражи особенно голодны, он понял, что. Глаза, напоминающие о лесе. Замерший мир снова начал двигаться.       Гермиона Грейнджер казалась ему лучом света, как бы банально это не звучало, случайно забредшим в самую дремучую и непроглядно тёмную часть его леса, ту часть, где он давно разлагается в болоте. Грейнджер на секунду разгоняет тьму, напоминая, что в мире всё ещё есть движение, что он не мёртв, как казалось Антонину.       В первый раз его разум удержала на месте мысль о том, что ничто не имеет смысла, и его заключение в Азкабане тоже. В последний раз он держался за воспоминание о Гермионе. Она свободна, учится, ест, пьёт, готовится к экзаменам, тренируется перед предстоящими битвами, думает о будущем. Она живая, в отличие от него. Хочется жить, чтобы хотя бы ещё раз увидеть её глаза, а в них — подтверждение того, что мир не замер.       Вернее, хотелось. Он ожил, чтобы умереть вместе с ней. Теперь остался лишь пропитанный кровью галстук, ледяной смех Волдеморта в ушах и стакан виски. Долохов швыряет его в стену, и тот разлетается на осколки. Он поднимает один. Взмах руки, и его тело так же мертво, как душа, а грязная кровь на галстуке, зажатом в руке, смешивается с чистой.