Тот день

«Ты мог бы принять командование?» Эта фраза шумела в ушах потоками бурлящей крови, трещала хрустом ломаемых костей, шуршала тысячами страниц похоронок. Слова Шадиса, которых Эрвин ждал так долго, а услышав, ощутил лишь тяжесть на душе. Командор уже пару лет готовил его — посвящал во все планы, позволял лично заниматься делами Разведывательного отряда, брал с собой на аудиенции у Закклая, да и вообще дал куда больше полномочий, чем обычному командиру отряда. За спиной все шептались, что Смит вот-вот получит командорский пост. И Эрвин ждал этого дня. Ждал, ведь повышение должно было стать ещё одной ступенью на его пути вперёд. Пути к тому, чтобы доказать теорию отца. Но судьба снова оказалась жестока. Позволив подняться на эту ступеньку, она тут же пнула тяжёлым сапогом, сбрасывая на несколько лестничных пролётов вниз. Падение стены. Вместо того, чтобы чувствовать себя приблизившимся к разгадке тайны человечества, Эрвин ощущал лишь отдаление. Он был отброшен назад на целые сто километров, разделяющие Марию и Розу. Срочные совещания задержали его до поздней ночи, рассуждения политиков были полны паники за себя и чёрствости по отношению к людям. Эрвин отрешился от эмоций, натянул привычную маску спокойствия, отвечал ровно и рассудительно. Заседание ожидаемо ничего не определило. Судьбы многих тысяч беженцев предстояло решать правительству центра, а не местным властям Троста. Возвращаясь в штаб под широким серпом луны, гоня коня галопом по тёмному тракту, Эрвин думал лишь одно: он не справится. Он не сможет. Столько лет он шёл вперёд, шагал к своей цели, терпеливо, упрямо, настойчиво. Через смерти десятков ребят, вместе с которыми вступил в Разведотряд — как же ему хотелось всё бросить после первой же экспедиции! Через гибели множества подчинённых, когда стал капитаном и получил в управление собственный отряд. Через все решения, которые приходилось принимать, через всю кровь, текущую бурной рекой, через чувство вины, мешавшееся с чувством долга. Но теперь… Теперь, когда почти половина территорий была потеряна, все мечты и планы казались такими недостижимыми, что невозможно вынести это, невозможно сражаться дальше. Это мнилось пустым, тщетным, бессмысленным. Эрвин всегда был упрям, всегда убеждал себя, что цель оправдывает средства. Но теперь казалось, какую бы цену он ни заплатил — это было бесполезно. Словно было что-то большее, куда сильнее, чем он представлял — некое жестокое божество, которое ненавидело его, боролось с ним, не пускало вперёд, за каждое мгновение триумфа заставляя платить сторицей. И платить приходилось не только Эрвину, но и людям вокруг него. Чаще всего — своими жизнями. Сегодня днём, возвращаясь с экспедиции, он чувствовал себя паршиво. Они потеряли несколько человек, многие были покалечены. А больнее всего ударил взгляд мальчишки, следившего за процессией из толпы — взгляд радостный, восторженный. Этот ребёнок верил в них, думал, что они на что-то способны. А они не способны были даже защитить самих себя, не то, что того мальчика. Мальчик, скорее всего, был сейчас мёртв; пробитые врата Шиганшины мало кому оставили шанс на спасение. Хотелось сбежать от всего. Просто взять и сбежать. Раствориться в ночном небе, раскинутом над головой, перестать существовать, потому что Эрвин не уверен был, что справится. Сколько на него навалится завтра? Сколько из этого он сможет выдержать, прежде чем его плечи сломаются? Не в его характере было отступать, но сейчас всё казалось таким тщетным, что в душе, казалось, зияла дыра. Получить столько ответственности в день, когда человечество потерпело сокрушительное поражение… Эрвину казалось, что это выше его сил. В штаб он приехал около двух часов ночи. Решил даже не принимать душ. Хотелось просто упасть лицом в подушку и уснуть, и спать вечно, бесконечно долго, витая в пустом, тёмном забытье. Но в комнате его ждал Леви. Сидел на заправленной кровати, обхватив колени руками, и остеклевшим взглядом смотрел на одинокую тусклую свечу. Когда Эрвин вошёл, он моргнул, сгоняя сонливость, и поднял взгляд — утомлённый, вопрошающий, сочувственный. — Долго тебя ебали, — хрипло произнёс он. — Шадис невовремя слился, а? Эрвин устало вздохнул, расстёгивая плащ. — Леви, — произнёс он и удивился, как безмерно устало прозвучал голос. — Ты не должен был ждать меня так долго. Иди спать. — Я сам решаю, что я должен, — огрызнулся Леви. — И спать я намерен здесь. — Послушай, — Эрвин стянул плащ, повесил его на крючок у двери и принялся стягивать куртку. — Я очень устал. Не мог бы ты сегодня уйти? Ему так хотелось закусить угол подушки и кричать от ощущения собственного бессилия. И хуже всего было бы, если бы Леви видел его таким. Слабым. Жалким. Ничтожным. Леви шёл за ним, верил в него, доверял всего себя, но увидев его настоящего — наверняка бы отвернулся. Они недопустимо сблизились три месяца назад, и теперь Эрвин почти жалел о том, что позволил поверить в себя. Он недостоин был этой веры. — Уйти? — губы Леви недовольно скривились. — Только не сегодня. — Я хочу спать. Прости. Слова слетели с губ сухо и легко, но оцарапали горло, словно наждаком. Леви фыркнул. — Если я уйду, ты не будешь спать, балда, — снисходительно ответил он, следя, как Эрвин развешивает куртку на спинке стула. — Ты будешь лежать, таращиться в потолок и упиваться пустым самоуничижением. Будешь бичевать себя, обзывая жалким и бессильным, потому что на тебя свалился командорский пост в худший день человечества, а ты не был готов к ответственности. Только скажи, что я не угадал. Эрвин поджал губы. Он знал Леви уже год, но тот по-прежнему оставался неразрешённой загадкой. Тайной едва ли не сложнее, чем секрет стен и существование титанов. Но сам Леви при этом читал Эрвина, как открытую книгу. Он мало рассказывал о своём прошлом, но, похоже, жизнь научила его видеть людей насквозь. Видел насквозь он и Эрвина — только почему-то не отталкивал, а напротив, тянулся к нему, словно нежный, цепкий вьюнок, оплетающий гнилое дерево. — Я… — начал Эрвин, и ложь горечью разлилась на языке ещё до того, как он произнёс её. Вздохнув, подошёл и опустился на краешек кровати. — Ты прав, Леви. Ты всегда прав. Я… вряд ли смогу уснуть. И именно поэтому тебе лучше уйти к себе. Из-за меня заснуть не сможешь ты. А ты и так долго просидел здесь. — Не смей говорить, что я сидел напрасно, — Леви оперся о матрас, придвинулся к краю и пристроился рядом с Эрвином, плечом к плечу. — Ты дурак, каких сыскать. Тебе нужно выспаться, а не выёбывать собственные мозги. Устал, потому и думаешь всякую хрень. — Я жалок. — Ты не жалок, а упрям, — Леви пихнул его локтём. — Убеждаешь себя в том, что ты ни на что не годен. Но Эрвин, это не так. Я пошёл за тобой, я всего себя отдал — плоть, кровь, душу, навыки. Всё без исключения. И не потому, что ты жалок, а потому, что ты больше, чем человек. Потому что ты единственный в целом грёбаном мире можешь то, что другим не под силу… — Я ничего не могу! — произносимые слова резали без ножа, душили, ранили. — Ты обознался. Я не тот, кем кажусь. Не выдающийся человек, не всесильный, не особенный. Я просто никчёмный обманщик, который несёт людям смерть. Ты достоин лучшего. Не ничтожного командира, которого приходится утешать. Леви отчётливо скрипнул зубами. Помрачнел. В свете колеблющейся свечи его скорбное лицо казалось вылепленным из воска. Обернувшись, он мгновение смотрел на Эрвина, потом без предупреждения отвесил ему пощёчину, да такую, что голова дёрнулась вбок, а на щеке вспыхнул болью явный отпечаток. Рука у Леви была тяжёлая. — Я тебя не утешаю, — прошипел он, злобно смотря глаза в глаза, и ухватил Эрвина за подбородок. Тонкие, но сильные пальцы сдавили челюсть, не позволяя отвернуться. — Я, Эрвин, говорю, что ты придурок. Убедил себя в собственной никчёмности и сам в это поверил! Тебе так проще?! Нравится чувствовать себя ни на что не годным? Нравится себя жалеть, а?! Что может быть более мерзким, чем жалость к самому себе? — Пусть так. Я мерзкий, — равнодушно повторил Эрвин. — Уходи. Это было грубо. Леви не заслуживал, чтобы его отталкивали. Но Эрвин не хотел, чтобы он потратил ночь в попытках переубедить, в попытках найти и увидеть что-то, чем Эрвин на самом деле не являлся. Во взгляде Леви вспыхнула отчаянная тоска вперемешку с животной жестокостью. Ухватив Эрвина за ворот, он силой повалил его на кровать, прижал, не позволяя вырваться, оседлал, опустившись на живот всем весом. Крепкие бёдра сдавили бока, тонкие пальцы впились в плечи, придавливая к матрасу. Эрвин недовольно скребнул каблуками сапог по полу, пытаясь найти опору. — Я не шучу, — произнёс он. Горло сдавило, и он явственно ощущал тошноту. Тошноту от самого себя. За то, каким ничтожным он был. За то, что позволил Леви так глубоко и преданно посвятить себя ему — лживому, недостойному, никчёмному. — Я тоже, — холодно ответил Леви, склоняясь. Он был чертовски сильный. — Кончай жевать сопли. Сейчас ты встанешь, разденешься, и я сделаю тебе массаж. Понял? — Мне не… — Нет, нужно! — стальной голос звучал властно, безапелляционно, не допуская ни единой отговорки. Эрвин горько покривился и кивнул. Он пару раз делал массаж Леви, когда тот казался слишком усталым и напряжённым, но сейчас ситуация была совсем другой… Леви слез с него, позволяя подняться. Сам он был одет в простую рубаху и штаны — он спал в таких, когда Эрвина не было рядом. Не мог спать обнажённым, потому что чувствовал себя слишком уязвимым перед целым миром, даже укрываясь под одеялом. Эрвин ценил то, что дарил чувство защищённости своим присутствием. Ещё больше ценил то, что Леви изменил своим привычкам и вообще позволил укладывать себя в постель. Раздеваясь, машинально расстёгивая пряжки ремней и пуговицы рубашки, Эрвин думал, что Леви пожертвовал ради него слишком многим, пусть это было и не заметно со стороны, пусть и казалось незначительным. Вот только Эрвин не дал ничего взамен. Леви следил за тем, как он раздевается, без капли вожделения — терпеливо, угрюмо, безмерно устало. То, что он вообще был здесь, хотя мог бы давно уже спать в своей комнате, снова заставило сердце Эрвина сжаться — Леви жертвовал собой, своим сном, своим покоем. — Ты не обязан, — уже мягче произнёс Эрвин, опуская сложенную одежду на стул. Окно было приоткрыто, ночной ветер касался обнажённой кожи, но вместо приятной прохлады он ощущал лишь сильный, испепеляющий жар. Леви кивнул на подушку, и Эрвин покорно улёгся. Ощутил, как верхом на его поясницу опустилось маленькое, тяжёлое тело, а тонкие пальцы легли на основание шеи — холодные, жёсткие, злые. По спине побежали мурашки, когда эти пальцы впились в кожу, надавливая и разминая. Грубо, без доли заигрываний. При желании они могли бы свернуть Эрвину шею — так же легко, как ломается сухой тростник под сильными порывами ветра. — Ты же не думаешь, что ты — единственный, кому сейчас хреново? — спросил Леви, и горечь в его голосе повисла в воздухе душным туманом. — Ты же не думаешь, Эрвин, что тебе сейчас хуже всех, правда? Тысячи людей сегодня потеряли семьи. Ты лежишь на койке, тебе делают массаж, а кого-то в этот момент жрут там, за Розой, потому что они не успевают добежать до ворот и укрыться за стеной. Но ты так жалеешь себя, словно свалившийся на тебя в такой день пост — худшее, что может произойти с человеком. Ты с какого-то хера возомнил себя самым несчастным. Его слова причиняли не меньше боли, чем стальные пальцы, впивающиеся в мышцы резко и без поблажек. Наверняка оставляющие синяки. Когда Эрвин массировал спину Леви, он старался быть нежным, бережным, делал упор на чувственности, ласкал каждым движением, пока маленькое тело не начинало таять под его пальцами, пока не превращалось из сжатого узла твёрдых мышц в мягкое, расслабленное нечто, бесконтрольно вздыхающее от каждого прикосновения. Леви пошёл другим путём — давил грубо и жёстко, сминал кожу, впивался в плоть, словно хотел отщипнуть куски тела. Резко, сильно, сурово. Так, словно отчаянно пытался выместить свою собственную боль, причиняя боль Эрвину. Но боль была расслабляющей. Эрвин слегка вздрагивал от слишком сильных щипков, не мог удержать резких вздохов, когда пальцы неумолимо вонзались в него почти до костей, но эти движения действительно разгоняли мысли, не оставляя в голове ничего, кроме болезненных ощущений. Ожидание прикосновения — а после резь от жёстких рук, от коротких ногтей, воткнувшихся в кожу, от твёрдых пальцев, словно бы проникающих сквозь тело к рёбрам, бесцеремонно ощупывающих каждый отросток костей, причиняя мучения. Минуты тянулись бесконечно, в тишине, и время расплывалось в сознании медовой патокой. Эрвин не знал, сколько прошло — пять минут или час; Леви был всё так же молчалив, а его пальцы, хоть и согревшиеся от прикосновений — всё так же резки. «Ты не единственный, кому сейчас хреново», — шуршали в голове его слова. И Леви был прав. Эрвин чувствовал стыд за свои слова и поступки. Конечно, Леви сейчас чувствовал себя ничуть не лучше. Несмотря на внешнюю холодность, у него было мягкое и чувствительное сердце, а бессмысленные смерти он ненавидел сильнее всего на свете. И теперь, с падением Марии, ему, должно быть, казалось, что мир рушится под ногами, опора потеряна, впереди разверзается пропасть… И всё же, он не отвернулся, замыкаясь в себе, но нашёл силы прийти и поддержать. Как отвратительно со стороны Эрвина было упиваться собственными проблемами и не думать о том, что другие страдают куда больше. — Я отвратителен, — произнёс он, обернувшись через плечо. — Я… такой эгоист… Прости меня. — Видишь. Массаж помогает, — сухо прокомментировал Леви, перестал впиваться в его спину пальцами и внезапно улёгся на неё грудью. Бархатистый шёпот зашелестел около самого уха. — У меня есть ещё кое-какая терапия. — Леви, я… — Я тебя выебу, — шепнул Леви и легонько прикусил краешек уха. В голосе не было ни вожделения, ни желания — только сухой расчет и немного скорби. — Выебу так, что у тебя не останется сил думать, и всё, что ты сможешь — это отрубиться до утра. Потому что именно это тебе сейчас и нужно. — А тебе? Слова повисли в воздухе, раскололи полумрак комнаты. Леви шумно выдохнул, замолк и уткнулся носом во впадину за ухом Эрвина. Помолчал немного, а после тишину прервал чуть слышный всхлип. Всего один, сдержанный, едва заметный, но и его хватило с лихвой. — Леви, — произнёс Эрвин мягче. Он не мог обернуться, но поднял руку и вслепую дотронулся до щеки Леви. Тот вздрогнул, а потом подался навстречу, ласкаясь, словно кот. Кот, которого хозяева пытались вышвырнуть на улицу, но всё же смягчились и позволили остаться, и которого даже потянулись погладить. Доверчиво, мягко, и это не имело ничего общего с грубыми прикосновениями во время массажа, от которых сейчас горела и ныла вся спина. — Да, — чуть слышно ответил он, слегка поёрзав. — Мне тоже это нужно. Я тоже хочу тупо отрубиться до утра. На сей раз голос был теплее, и звучало в нём что-то, от чего подгибались пальцы на ногах, а волосы на загривке вставали дыбом. Нужда. Острая, отчаянная потребность. — Если хочешь, я могу… — начал Эрвин и резко втянул воздух ртом, потому что Леви приподнялся, и меж ягодиц Эрвина проникла маленькая, юркая рука. Надавила легко и мягко, насухо. — Леви, я… грязный. Леви насмешливо цыкнул. — Я знаю, — прокомментировал он, ведя рукой ниже, обхватывая, лаская, перебирая пальцами. — Воняешь, как выгребная куча. Отвратительно. Он был прав. Эрвин не мылся с утра и крепко пах потом, кровью, сигнальным дымом, дорожной пылью… Было мерзко от самого себя, но ещё более мерзко стало, когда неспешные прикосновения принесли возбуждение — инстинктивное, животное влечение, не имеющее сегодня ничего общего с чувствами. — Нет, стой! — Эрвин дёрнулся, попытался скинуть Леви с себя. — Я не хочу! Это… отвратительно — заниматься таким, пока за стеной умирают люди! — Ночью титаны неактивны, — напомнил Леви. — Сейчас никто не умирает. — Ты понял, о чём я! — Эрвину всё же удалось сбросить Леви на матрас рядом; тот ударился локтём о стену и поморщился. Дерзко глянул вверх, когда Эрвин навис над ним, накрывая своей большой тенью. — Сегодня, завтра, многие дни вперёд люди будут умирать за стенами, не успев дойти до укрытий. Не разведчики, готовые отдать себя ради спасения человечества, а гражданские. Дети, старики, молодёжь, взрослые. Простые люди, которые хотят жить, которые ещё этим утром были счастливы, а теперь потеряли всё и могут потерять ещё больше! Мы должны думать о том, что можем сделать для их спасения, а не о том, как… — А не о том, какой ты жалкий и несчастный, — со скептической миной перебил Леви. — Верно, Эрвин. Я рад слышать, что ты изменил мнение. — Я… — Эрвин запнулся, внезапно не способный подобрать слов для выражения того, что чувствовал. Охвативший его праведный гнев и правда не имел ничего общего с ничтожным хаосом, совсем недавно царившим в душе. Он не уверен был, что перемену настроения вызвал именно массаж, но тем, кто вырвал его из цепких, кровавых когтей уныния, определённо был Леви. Его спасением всегда был Леви. Возможно, Леви считал Эрвина тем, кто указывает путь и ведёт за собой… но в действительности это Леви был путеводной звездой. Его стойкость и сила вдохновляли — сила не физическая, а душевная. Он был невероятно, немыслимо силён, идя сквозь боль, раз за разом спотыкаясь о потери, но по-прежнему находя в себе силы двигаться вперёд. Находя в себе силы доверять. Находя в себе силы любить. — Прости, — Эрвин закрыл глаза и ткнулся лицом ему в шею. Мягко, благодарно коснулся носом выпирающей ключицы и почувствовал, как совсем рядом дёрнулся кадык. А потом ощутил руку на своих спутанных, пыльных волосах. Пальцы бережно зарылись в пряди, перебирая их, словно успокаивая потерянного ребёнка. — Прости, Леви, я… — Ты идиот, — почти нежно произнёс Леви, таким тоном, каким обращался лишь к нему одному, лишь во мраке спальни за закрытыми дверьми. — Но я всегда знал это. Я пошёл за этим идиотом и поверил ему. И этот идиот сильнее, чем он думает. В нём горит пламя, способное сжечь и меня, и всё человечество внутри стен. Он может почти всё, и уж точно куда больше, чем богини, которым поклоняются религиозные фанатики. Я не переоцениваю его. Просто иногда он чертовски устаёт. Руки обвили шею Эрвина, бережно обнимая, даря покой своим тонким и хрупким теплом. Сердце Леви билось спокойно и уверенно под тканью рубахи, так близко, что Эрвин чувствовал его размеренные удары под рёбрами, слышал под собой ровный, доверчивый стук. Казалось, в мире не осталось никого, кроме них; лишь два сломанных человека, нашедших друг друга, витающих на чёрных крыльях над горами трупов. — Прости, — повторил Эрвин, чувствуя, как заболело в груди. На языке застыл привкус крови. Привкус смерти. — Прости, что втянул тебя в это. Он молчал какое-то время, но ответа так и не последовало. Леви тоже безмолвствовал и тоскливо смотрел в потолок, думая о чём-то своём. — Мне… нужно в душ, — тихо произнёс Эрвин, боясь нарушить этот хрупкий болезненный покой. Леви вздохнул и с силой потянул за волосы, вынуждая поднять голову. — Теперь и мне тоже; я тебя трогал, — состроив брезгливую гримасу, негромко ответил он. Они поднялись, не сговариваясь. Леви ушёл сразу; Эрвин наспех оделся и направился в офицерские душевые. Было тихо и пусто; холодная вода бодрила, очищала разум, упорядочивала мысли, но горечь оставалась на губах и в сердце, словно её невозможно было смыть. Эрвин не знал уже, отчего ощущает это — причин словно бы и не было; только тоска, стискивающая грудь, обхватывающая липкими щупальцами беспочвенной паники, лишающая веры в себя, обессиливающая, обезнадёживающая. Когда он вернулся, Леви уже сидел в постели нагишом, а сырое полотенце висело на спинке кровати. Распаренный после душа, он казался таким домашним, таким мягким и созданным для объятий, что захотелось просто лечь рядом и уснуть, забыться, погрузиться в беспамятство. А не заниматься любовью, каждое мгновение испытывая вину за собственное удовольствие. Не потому, что хотелось близости, а только чтобы забыться. Эрвин представил себя, уткнутого лицом в подушку, задыхающегося от отвращения к собственной персоне, потому что сегодня человечество пролило столько крови и слёз, и всё, что он мог сделать — это позволить трахнуть себя, и… — Знаешь, — стягивая рубаху, неуверенно сказал он. — Я не думаю, что секс поможет… Может, нам… — Командор. Слово разбило пространство между ними, прозвучало незнакомо, непривычно, непонятно. Словно набор звуков, которые ничего не означают. — Что? — Тебя теперь называть «командор»? — Леви поднял голову, вглядываясь в фигуру Эрвина, тонущую в тенях. Его взгляд был заинтересованным и даже немного озорным. Это так разнилось с мрачными чувствами Эрвина, что он опешил. — Нет. Ты меня и капитаном-то не называл, — удивлённо и растерянно произнёс он. Смена темы была настолько неожиданной, что скверный настрой угас, уступая место неважной, но насущной проблеме. — Зови по имени, как обычно. У меня новый пост, но между нами ничего не изменилось. — Не изменилось? — на губах Леви неожиданно заиграла острая усмешка. — Ну-ну. Ты теперь будешь царствовать над всем Разведотрядом, а я — мелкая сошка. Твой отряд придётся распределить по другим командирам. Уже решил, кому меня отдашь? Эрвин нахмурился. Со всем произошедшим он даже не успел подумать, что их с Леви встречи теперь будут происходить лишь ночью. Рядовые редко ходят в кабинет командора, тем более, без повода. Если прежде Леви мог явиться в кабинет своего капитана даже без приглашения, то теперь… — Впаришь меня очкастой? — продолжал Леви. — Или усатому нюхачу? Я хотел бы знать заранее, к чему мне готовиться. Всё-таки, целые дни под их полным контролем… Выполнять приказы, распоряжения, личные поручения… Возможно, очень личные… — Я не отдам тебя, — Эрвин не знал, что вело им, но это явно не было здравым смыслом. Скорее, глупой, иррациональной ревностью. Это не имело значения, никак не относилось к поглотившему его унынию, но тем не менее, было крайне насущным вопросом, требующим срочного решения – причём решения, которое Эрвин был в состоянии принять. Не вопросом спасения человечества, а всего лишь распределением подчинённого в новый отряд. Утомлённое сознание с готовностью ухватилось за лёгкую задачу, вцепилось, как голодная псина в баранью кость, полностью забывая обо всём остальном. — Под командором нет рядовых, — напомнил Леви. — Забыл должностную иерархию? Эрвин поджал губы. Подойдя, сел рядом, серьёзный и решительный. — Я дам тебе повышение, — определился он. — Тоже будешь командиром отряда. Твои навыки более чем соответствуют… — Я не хочу отряд, — перебил Леви, придвинулся ближе и положил подбородок ему на плечо. — Я не справлюсь с толпой идиотов. Ты же знаешь, я одиночка в бою и не смогу уследить за целой оравой безнадёжных олухов. Особенно если мне всучат новобранцев. — Тогда у тебя будет особенный отряд, — серьёзно решил Эрвин, обернувшись к нему. Лицо Леви было совсем близко, но выражало исключительно любопытство, без малейшей примеси вожделения. — Ты сам сможешь отбирать в него людей. И если захочешь взять не два десятка, а всего двоих или троих — никто тебе и слова против не скажет. Но ты не будешь находиться под контролем других капитанов. И подчиняться будешь непосредственно мне. Я выделю отдельную должность в штатном расписании, и… — Ты издеваешься?! — Леви почти улыбался, пристраиваясь поудобнее. — Ты настолько собственник, а? — Настолько, — уверенно подтвердил Эрвин, коснувшись пальцами его бока; расслабленные под горячим душем мышцы Леви на мгновение напряглись, но тут же снова размякли. — Я не вынесу, если передам тебя в чей-то отряд. Скажем, Майку. Он ведь будет каждый день приходить и жаловаться на тебя, а мне сейчас некогда разгребать ваши конфликты. Куда проще, если ты останешься только моим… Я имею в виду, в плане рабочих отношений. — Я твой во всех планах, — прокомментировал Леви, и Эрвин невольно ощутил, что в груди затрепетало, словно у влюблённого подростка. Лишь пять минут назад он был полон тоски и тревог, и вот уже отвлечён рабочими вопросами и чувствует тепло и почти беспечность от этой незамысловатой беседы. Захотелось целоваться — действительно захотелось, и не чтобы разделить боль, а чтобы выразить свои чувства. — Эй, — кажется, Леви заметил это в его взгляде, потому что отстранился и, дразнясь, болезненно ткнул пальцем под рёбра. — Если я стану капитаном, то тоже смогу мыться в офицерских душевых? — Конечно. — А они отличаются от душевых для рядовых? Там есть перегородки, или все увидят, как у меня встаёт при виде твоей голой жопы? Эрвин не удержался и улыбнулся от этой простой непосредственности. — Что ж, — произнёс он, притягивая Леви за плечо. — Тебе придётся заново учиться самоконтролю. — Тц, — только и выдал Леви, прежде чем позволил себя поцеловать. Эрвин ощущал к нему благодарность, которую не мог выразить словами. Леви знал его лучше, чем кто-либо. Знал, что ему необходимо, знал, как исцелить его, и раз за разом давал именно то, что было нужно в данный момент. Боль, возбуждение, утешение, отвлечение, улыбка… как он умудрился подарить это всё за такой краткий промежуток времени? Как он перестраивался сам? Как он чувствовал так тонко, словно являлся частью души Эрвина? Поцелуй был тёплым, свежим и слегка сладковатым из-за вкуса зубного порошка. И таким нужным, словно без него тотчас же рухнули бы оставшиеся две стены, и лишь прикосновения губ двух потерянных в ночи людей удерживали вековые камни в незыблемой тверди. В тот миг казалось, что все проблемы не имеют значения, пока они вдвоём, пока вместе, пока готовы поддержать друг друга. Эрвин ощутил, что сможет всё на свете, пока Леви идёт за ним — всё, что бы судьба им не уготовила. — А спальня? — перебил Леви, когда они прервались на мгновение. — Мм? — Я смогу получить личную спальню и свалить из казарм? — Леви потянул за руку, увлекая следом за собой на подушки. — Отдай мне эту комнату. Ты всё равно переедешь в опочивальню Шадиса. — Отдам, — согласился Эрвин, ложась. — И кабинет свой отдам. Но что-то мне подсказывает, что ты тоже переедешь в опочивальню Шадиса. — Хм, — насмешливо парировал Леви, скатываясь на подушку рядом и устраиваясь поудобнее. — Я подумаю, командор. — Подумайте, капитан. — Как выёбисто, — фыркнул Леви, забросил ногу ему на бедро и задрал голову. — Тебя не бесит соблюдать субординацию? — Нет, — Эрвин повернулся на бок к нему лицом и натянул одеяло на обоих. — Но с тобой это странно. Ты и субординация несовместимы. — А когда я стану командором, а ты — верховным главнокомандующим? — Ты всё равно сможешь называть меня по имени, — обняв его, Эрвин огладил сильное покатое плечо и улыбнулся; о таком варианте будущего он никогда не задумывался. — А потом, когда ты станешь королём, а я — главнокомандующим? — не унимался Леви. — Я должен буду звать тебя «Ваше Величество»? — Ты — нет. — А когда мы оба станем королями? — Ты хотел сказать, королём и королевой? — уточнил Эрвин. — Ты хочешь стать королевой?! — Леви многозначительно выгнул бровь. — Кто бы мог подумать. Хочешь носить платья и кружевное бельишко? — Нет, — Эрвин не сдержался и рассмеялся. — Я не думаю, что нас допустят к власти. — Ну, — Леви оттолкнулся от матраса и подполз выше, чтобы их лица оказались на одном уровне. — Ты умный распорядитель и сечёшь в дипломатии. А я сильный и за секунду вскрою любые дворцовые интриги. Идеальный тандем на троне. Я могу сидеть на подлокотнике или на спинке. Или на твоих коленях. — Главное — не во время аудиенции, — Эрвин подался навстречу, прижимаясь лбом к его лбу. — Как пожелаете, Ваше Величество Эрвин. — Благодарю, Ваше Величество Леви, великий властитель и самодержец, — вдохновенно ответил Эрвин, и оба зафыркали от смеха. — Мы были бы ужасными правителями. — Мы были бы лучшими в мире правителями, — возразил Леви. — При моей власти мир стал бы гораздо чище. Гаси свет. Эрвин обернулся, выпутываясь из объятий, шумно задул свечу на тумбочке и вернулся на место, снова устраиваясь поудобнее и подтягивая одеяло повыше. — Завтра будет ад, — произнёс он, выныривая из нелепых фантазий. — И мы пройдём через этот ад вместе, — коснувшись рукой его щеки, уже немного сонно проговорил Леви. — Ты и я. — Ты и я, — повторил Эрвин чуть слышно, вжимаясь щекой в подушку и прикрывая глаза. Леви ещё поглаживал его щёку, а все тревоги казались теперь такими далёкими и беспочвенными. Стена пала, но для Эрвина ничего не изменилось. Завтра будет новый день. Не такой, как вчера, но будет. Что-то изменится, что-то станет хуже, появятся новые сложности и новая ответственность. Но они ещё живы и будут идти вперёд, делать то, что должны, стремиться к своим целям. Будут идти вместе, вдвоём, потому что Леви так решил, и Эрвин был бесконечно благодарен ему за это. За преданность, за верность, за то, что был рядом, поддерживая в трудные минуты, словно слепого. За то, как бережно в последний раз коснулся пальцами щеки и опустил руку на подушку между двух лиц. — Спасибо, — тихо шепнул Эрвин, на секунду коснувшись губами ребра его ладони. — Как ты? — Хорошо, — прошелестел Леви в ответ и перекинутой через Эрвина ногой подтянул его бедро ближе. В тихом, невнятном голосе звучало умиротворение. — Теперь хорошо. — Прости, что пытался прогнать тебя. Я не понимал, насколько ты мне нужен. Леви открыл глаза; в комнате было темно, но они на миг сверкнули во мраке, словно кошачьи. — Я ждал тебя не потому, что я нужен тебе, а потому, что ты нужен мне, бестолочь, — скупо пояснил он. — Ты нужен мне сильный, уверенный, готовый идти вперёд. И я заставляю тебя быть таким. Я ужасный эгоист, Эрвин. Куда эгоистичнее, чем ты. — Нет, — потянувшись, Эрвин снова запечатлел краткий поцелуй на кисти его расслабленной руки. — Не заставляешь. Ты вытягиваешь меня из пучины, Леви. Ты — моё спасение. Леви фыркнул, ткнулся носом под собственную ладонь и затих, показывая то ли пренебрежение к столь пафосным словам, то ли смущение от них. — С тобой я смогу пройти через что угодно, — добавил Эрвин тише. Он действительно был уверен в этом. — С тобой я смогу пройти что угодно, — вторя ему, едва слышимо откликнулся Леви. — Не оставляй меня… А теперь спи. — Не оставлю, — пообещал Эрвин, хотя и знал, что не имеет права давать подобных обещаний. Не в их жизни. Не в такой день. — Не оставлю.