Вы не на первом месте.

— Ставрогин! Ставрогин! Ну постойте же! Вы не могли так! Не покидайте! — Кричал Шатов вслед, уходящему Николаю Всеволодовичу, прерываясь лишь из-за сбившегося дыхания. А тот якобы не слышал. Оставшись наедине с мебелью, Шатов осел на кресло и нервно поправил волосы. — Я сделаю все, только позвольте... — Тихо бормотал Шатов, а после заметил бумажку, стремительно схватил ее и развернул. Почерк Ставрогина, чернила еще свежи и немного смазались. А от содержания письма решительно хотелось исчезнуть. Он сложил его к себе в грудной карман, как последнее напоминание о нем, как ощущение о том, что Николай Всеволодович точно его касался. А в голове, голосом Ставрогина, звучало «Я не желаю вас, Шатов.», никакой нежности, только официальная разрушающая грубость. Щемащая боль в сердце возобновилась с новой силой. *** — Ставрогин! — Верховенский вбежал в комнату Николая Всеволодовича. — Вы что же это делаете?! От Лебядкиной я узнал, что некий, кто схож на ее мужа, пытался ее забрать! Вы куда это собрались?! А как же общее дело? — Верховенский сдул челку, что назойливо лезла в глаза и уселся напротив Ставрогина, тарабаня пальцами по столешнице, отбивая странный, почти мелодичный, ритм. — Ох, Верховенский. Вы, как всегда, невовремя. — Николай Ставрогин глубоко вздохнул и сложив руки на столе, посмотрел на Петра Верховенского, собираясь. — Я, Петр Степанович, признаюсь честно, хотел вас покинуть, однако не из-за вас вовсе, а из-за иного... — Шатова?! Да полно с ним, оставьте же! Мой он и все, не ваша забота. — Нахально перебивал Верховенский, желая быстрее прийти к нужному решению. — Да-да, Шатова. Однако сейчас я разобрался и никуда не поеду. С вами останусь. Ваша революция, конечно, меня не сильно заботит, но вы сами — другое дело. — На такие оды, Петр Верховенский, конечно же положительно реагировал, пропуская мимо ушей не одобрительные речи о его деле. Он встал с места и точно сделал непозволительное — уселся на подлокотник кресла Ставрогина. Сам Николай Всеволодович повернулся лицом к гостю и его губы дрогнули в легкой улыбке. — Петр Степанович, а знаете, к черту! Петя, ты невыносим, но это меня до ужаса привлекает. — Ставрогин слегка резко развел руки в стороны, будто боясь передумать и Петр обнял его. — Эти официальности, которые вы к черту послали,  выражают уважение, вы что, совсем не уважаете меня? — Хитро щурясь и совершенно походя на сытого кота, спросил Верховенский. — К чему этот пьяный разговор, Петя. Неужто мерить уважение надо в обращениях на вы, а не в отношении? — Ставрогин глянул на Петра Степановича, отзеркаливая его хитрый прищур. — А это и есть отношение! — Ты мысль перевернул, Петя. Не надо так, ты вот лучше скажи, уедешь со мной. — Да хоть на край света, только сначала революцию свершить! А вот тут и Ставрогину стало щемить в груди, на первом месте была революция, а потом только он. — Твое народничество меня не устраивает. — Ну полно вам об этом, Ставрогин! — Николай Всеволодович нахмурился от таких слов. — Верховенский, ты просто ребенок! Я хочу это и ничего более! Так?! — Ну почему так-то? Я хочу и этого и того, а больше всего вас... — И Шатова. — Вставил Ставрогин. — Что, простите? — Не понимая, спросил Верховенский. — Шатов тебе нужен, а не я. Ну, чтобы революцию начать. — Уже недовольно морщился Ставрогин. — Вы мне тоже нужны, однако ж, вы целый пункт, а он всего-лишь незначительное, входящее в революцию. — И я тоже, нужен же я вам был для переворота. — Не унимался Ставрогин. — Нужен, и что с того?! Я все равно считаю вас... — А не начиная эту авантюру, ты бы уехал со мной, прямо сейчас? — Перебил его Николай Всеволодович. — Затрудняюсь ответить. Неужто нравится вам мучить  меня. То дело моей жизни, а вы свет моей жизни, пусть и темный(не в понимании тусклый). Так как же могу выбирать? — Верховенский выгнул бровь в вопросе. — Да легко, без света ты и дела не совершишь, так что же важнее? — Глупые и разговоры и вы. — Взбунтовался Петр. — Дилема большая, сходу и не скажешь, подождать не имеете возможности? — Не могу более ждать. — Резко отзывается Ставрогин, совершенно несдержанно для него. — Вы меня вынуждаете, Николай Всеволодович, революция состоится в России, в темноте.