Йоке лжет

Йоке лжет, что она не сожалеет о случившейся сумбурной связи. Бруно тут не при чем - милый, родной, ее единственный болезненный мальчик. Радость материнства омрачена многими факторами, но самое печальное не это. Самое печальное, что Йоке разбили сердце, но даже в этом виновата только она сама. Йоке лжет, что город принял ее из-за профессии - нет, шепотки за спиной день ото дня убивают уверенность в себе, добивают по самым болезненным местам души. Лицемерие благодарных трещит по швам. Йоке оступилась. Ее простил отец и бесконечно любит сын, но это не значит, что такая привилегия распространится на остальных. Йоке лжет, что ее не мутит от гнойных ран и запаха терпкого пота. Ей не противно, ей очень-очень страшно - за каждого из них, за каждую, за каждое существо, страдающее от пекла проклятой войны. И поэтому кусок снова не лезет в горло в обеденный перерыв, а голова слегка кружится. Но долг превыше, не так ли, Йоке? Йоке лжет, что новый доктор - его зовут Джон Робертс - не кажется ей кем-то особенным. Глаза у него суровые, почти злые и пугающе темные - ничего общего с той искристой зеленью вечной насмешки, которая вынудила ее забыть про рассудок и стыд. Впрочем, теперь уже неважно. Джон Робертс другой, и это сквозит в каждом его скупом жесте или отрывистом слове. Йоке делает все максимально собранно, правильно и честно - кроме тех ночей, когда на изнанке ее сознания отпечатывается жар от чужих пальцев. У него горячие руки, сухие, шероховатые, непременно немного грубые. Так говорят сновидения Йоке, о которых она никому никогда не говорит. Чтобы не приходилось снова лгать. Йоке почти не лжет, что ей нравится Теодора - такая сильная, яркая, цельная женщина с острым умом и прямыми, несгибаемыми плечами. Кажется, даже полевые цветы в ее волосах начинают играть новыми красками - уровень бессознательной притягательности, который всегда был недоступен Йоке. Тревожной, хрупкой, неуверенной в своем праве на счастье. Йоке принимает ее решение быть с человеком, который ее понимает. Принимает ее молчание в ответ на прерывистую жалкую исповедь. Йоке приучает себя к одиночеству и тишине. Но тишину разбивают крики военных и редкие выстрелы. А одиночество раскалывается надвое, когда Робертс предлагает остаться с ним ненадолго. Предоставляет шанс забыться с выгодой для обеих сторон. Между ними ничего не останется, кроме смутной памяти о взаимных касаниях. Это само собой! Йоке кратко кивает, молча глотает свою взлелеянную боль и резко закрывает дверь. С другой стороны. Неужели обязательно давать использовать себя этим шершавым рукам, изогнутым в усмешке губам и черным глазам - только лишь потому, что они хороши, несомненно, непозволительно хороши? Позже Джон извиняется со странной смесью смущения и сожаления. Говорит, что имел в виду всего лишь вечерний чай с горсткой соленых крекеров. Им ведь нужен небольшой отдых, верно, так в чем же дело?.. Йоке улыбается так, словно все ее фантазии, страхи и размышления ничего не стоят по сравнению с чашкой "эрл грей". Йоке лжет себе, что не жаждет быть ближе к Джону Робертсу. Когда они с Теодорой уезжают на неопределенный срок, сердцу становится легче. Иногда, чтобы по-настоящему обладать, надо всего лишь искренне отпустить. Бесповоротно - и навсегда.