Лаборатория(Быль)

      «Осторожно, двери закрываются!, — с растяжкой, с крошечной, торжественной и немного угрожающей паузой перед каждым словом объявил мужской голос. — Следующая станция…».       Наташа знала череду названий наизусть, поэтому она, не слушая, рассматривала свое отражение в черном стекле, пересеченном белой надписью «Не прислоняться».       Свистел, мчался по темным туннелям поезд метро, вез ее в институт. Собственное привычное лицо в подрагивающем стекле казалось загадочным и привлекательным. Но все портило окружающее его облако рыжеватых кудряшек, которые как ни приглаживай, лезли во все стороны. «Нет, это не серьезно!», — с досадой подумала Наташа. Какая-то пятиклассница, а не взрослая двадцатичетырехлетняя женщина, почти с отличием закончившая Химфарм.       Казалось бы, совсем недавно она, студентка первого курса Наталья Яновская, едва не лопаясь от гордости и счастья, везла маме пятерку по химии. Не зря были бессонные ночи, зубрежка до отупения на пару с подружкой Зойкой и пятачок, подложенный под пятку перед входом в страшную аудиторию, где, как паук в паутине, сидел доцент Аранович и, по слухам, отправлял на переэкзаменовку каждого третьего. Как мама обрадуется! А главное, здравствуй, повышенная стипендия, которая существенно увеличит их с мамой семейный бюджет!       Был, конечно, еще и папа. Он в их семье занимал свое скромное, навсегда отведенное ему место, в виде фотографии на серванте. Снятый в военной форме в тысяча девятьсот сорок первом году, ушедший на фронт через два года после рождения Наташи. И навсегда пропавший без вести в том же самом сорок первом.       Если Наташа не слушалась или приносила из школы тройку по литературе, мама показывала на фотографию и вопрошала, гордился бы папа такой дочкой или нет. Наташа задумывалась. А действительно, гордился бы или нет? Смутно припоминалась ей огромная фигура, сидящая на корточках, с широко расставленными руками и она, Наташа, торопливо топает навстречу, довольная тем, что бежит сама, и твердо знающая, что можно безопасно разогнаться — ее обязательно поймают. Мама склонна была считать задумчивое выражение на лице дочки признаком раскаяния и сворачивала на этом воспитательные мероприятия. Вообще жили они тихо и дружно.       После окончания Химфарма Наташа устроилась в другом институте, научном, очень важном для укрепления обороноспособности страны. Вот этим бы папа точно гордился. Наверное. В любом случае младший научный сотрудник Наталья Борисовна Яновская — это звучало, с точки зрения Наташи, очень солидно. И зарплата МНС, на которую все ругались, была уж точно больше стипендии. А жили они с мамой скромно, им хватало. Вот только ездить приходилось долго. Автобус, потом метро. Полтора часа туда, полтора обратно. Но ничего, люди и по два ездят.       Снаружи все казалось серым, небо сурово хмурилось, даром что было уже начало мая. Но Наташа не обратила на это особенного внимания. Привычная Ленинградская погода, по другому-то оно почти и не бывает — когда дождь не идет, он собирается.       Когда время подошло к одиннадцати, Наташа, которую частенько ставили в пример другим молодым сотрудницам за пунктуальность и сознательность, бросила взгляд на замечательные маленькие наручные часики — мамин подарок на окончание института, закончила болтать со Светкой, лаборанткой со второго этажа, и отправилась в виварий.       При ее появлении кролики беспокойно завозились, запрыгали, насколько им позволяли тесные клетки.       Наташа аккуратно набрала в шприц растворенную в физрастворе порцию мучительной смерти, открыла клетку и извлекла на свет подопытного кролика, почти целиком белого, с наполовину черным ушком. Кролик вначале подергался для порядка, а потом покорился судьбе и замер в ее руках. Наташа покосилась на шприц, но не притронулась к нему. Вместо этого она поднесла кролика к лицу и торжественно чмокнула в носик. Водворив зверька назад, Наташа заполнила в лабораторном журнале соответствующую графу и открыла следующую клетку.       Четырнадцать лабораторных кроликов, четырнадцать аккуратных записей, четырнадцать поцелуев. Перецеловав всех кроликов и избавившись от неиспользованного физраствора, Наташа еще раз проверила замки на клетках — они иногда заедали и с — чувством выполненного долга пошла пить чай со Светкой.       Несколько часов спустя Наташа Яновская, закончив работу, шла от института к метро и настроение у нее было самым замечательным. Все-таки она счастливая — у нее мама, и папа, и кролики! Наташа оглянулась вокруг, не видит ли кто, но прохожие шли с каменными, взрослыми, не вполне живыми лицами и смотрели только перед собой, так что она позволила себе несколько шажков вприпрыжку.       Кто сказал, что в Ленинграде плохая погода? Очень даже хорошая, особенно если на улице май и наконец-то распогодилось, и ветер быстро гонит куда-то вдаль легкие весенние облачка, а мысли у Наташи тоже легкие и пушистые, как кроличий пух.       Скоро она дойдет до метро и лихо сбежит вниз по эскалатору, с разгону ввинтится в плотную толпу пассажиров, займет любимое место напротив «Не прислоняться», а голос пойдет отсчитывать остановки в обратную сторону. Но все будет не так, как утром. Каждое «Следующая станция…» будет звучать, как обещание, как песня приближения к дому, где мама, наверное, уже заварила чай и купила сушки, а может даже два бублика с маком.       Аркадий Викторович Долгов, профессор, доктор наук, завкафедрой, задержался в институте. Он с тоской всматривался в лежащую перед ним на столе стопку листов. Это был зародыш работы, открывающей перед ним прямую дорогу в членкоры, а то и…       На самом верхнем листе красовался заголовок: «Распределение продуктов деления урана в органах и влияние их на поведение и состояние подопытных животных». Профессор Долгов с трудом подавил в себе недостойное советского ученого желание побиться лбом об стол.       От него ждали результатов. И он уже всем все пообещал. А дело не шло. Аркадий Викторович уже трижды увеличивал дозу, но вопреки всем ожиданиям подопытные особи не лысели, не теряли ни здоровья, ни аппетита. Проще говоря, чертовы кролики вели себя как ни в чем не бывало и продолжали бодро жрать и гадить. Решительно непонятно, что пошло не так, а главное, времени запускать новую серию экспериментов у него уже не было.