Миша и зеркало

      Дженсен из тех, кто легко просыпается, сразу встает, а потом полдня отпаивает себя крепким черным кофе с ложкой ванильного сиропа (кое-кто утверждает, что ваниль для девочек, но этот же кое-кто частенько использует парфюм с нотками ванили, потому что отлично знает, что Дженсену такой нравится).       Все его утра похожи одно на другое: будильник — подъем — душ — заправить кровать — одеться — кофе — кофе — кофе. Ну… раньше было именно так. До две тысячи восьмого, когда в жизни Дина и в жизни Дженсена появилось по ангелу. С тех пор все утра Дженсена делятся на «с Мишей» и «одинокий и несчастный».       Когда это утро «с Мишей», Дженсен тоже легко просыпается, но подскакивать не торопится, а нежится в постели и украдкой наблюдает. Миша знает, что он подсматривает, а Дженсен знает, что Миша знает, но права на игру у них не отнять. А понаблюдать есть за чем.       Во-первых, Миша обнажен. Полностью. Это естественно, потому что когда они вместе, оба ложатся спать голыми, потому как нет смысла тратить время на одевание, ведь вся одежда десять минут спустя уже летит туда, куда ее отправили. Да и вообще они любят кожей к коже.       Во-вторых, Миша прекрасен. Все всегда твердят, что прекрасен сам Дженсен, но они вообще видели обнаженного Мишу? И не увидят. Потому что — ХА! — Дженсен никому не позволит. Но он готов всем и каждому доказывать, что это от Миши невозможно глаз отвести. Его тело… Дженсен не умеет выражаться красиво и поэтично, только в песнях, а потому написал целых три, посвященных телу Миши. Но их — снова ХА! — никто не услышит. Кое-что Дженсен всегда оставляет только себе.       Миша совершенен. Был таким, когда Дженсен затащил его в свою постель впервые, знойным июлем две тысячи восьмого. И остается таким спустя хренову тучу лет, которые они вместе. Вот поэтому Дженсен и наблюдает — любуется и гордится.       Голый, словно младенец, Миша крутится перед ростовым зеркалом каждое утро. Разглядывает себя со всех сторон, крутится, корчит рожицы своему отражению, пытается уложить волосы (еще одно бессмысленное занятие, ведь Дженсен их растрепет через несколько минут). Он даже задницу свою способен рассмотреть, потому что гибкий (что о-о-очень радует). Монополия на задницу Миши давным давно у Дженсена, но ему самому смотреть на себя позволяется.       Раньше Миша довольно вздыхал и улыбался, кивал своему отражению, поднимал большие пальцы вверх, и одеваться не торопился. Но в последнее время Дженсен все чаще замечает, что улыбка все слабее, а стремление спрятаться в футболку и штаны все ярче. И всегда удивлен: что такое видит в зеркале Миша, чего сам Дженсен не замечает? Ведь он по-прежнему совершенство. Вот такой — с серебром в волосах, с морщинками на лбу и вокруг волшебных синих глаз, с теряющей упругость кожей и слегка расплывшейся талией.       Они оба стареют, и это естественно. Разве есть в этом такой уж сильный повод для грусти? Влюбленные глаза Дженсена никого больше не видят, он давным давно ослеплен сверкающей душой Миши, и это не меняется. И не изменится никогда. Поэтому ему так нравится подсматривать, как Миша крутится перед зеркалом. Но абсолютно не нравится слышать грустные теперь вздохи и видеть разочарованно опущенные уголки пухлых губ.       Так быть не должно, и Дженсен всегда продолжает эту утреннюю игру. Хитро ухмыльнувшись, он откидывает одеяло и встает. Шлепает босыми ногами к прилипшему к зеркалу Мише, который, кажется, пересчитывает морщинки вокруг глаз. Дженсен может с точностью сказать, сколько лучиков у этих голубых звезд.       — Опять бросил меня одного в холодной постели? — притворно возмущается он, обнимая Мишу со спины, обвивая его руками — крепко и надежно, не отобрать.       — Грелку возьми, — вяло огрызается Миша, но жмется в ответ. Упругие ягодицы в опасной и волнующей близости к паху Дженсена.       — Все равно твои вздохи спать мешают.       — Ты опять подсматривал за мной?       — Попробуй запрети! — задорно восклицает Дженсен и целует его в шею.       — Ну и?       — Что?       — Насколько все плохо по шкале от одного до десяти?       — Один — это хуже всего?       Миша кивает.       — Десять с плюсом.       — Врешь!       — Вру, — соглашается Дженсен. — Примерно… мм… плюс бесконечность.       — Под старость лет ты совсем заврался, — объявляет Миша, но глаза уже искрятся и этим опять завораживают.       — От старикана слышу.       Миша смеется, а Дженсен целует его, целует его, целует его… И знает: завтра все повторится. Ведь каждое их совместное утро одинаковое.       И очень счастливое.