Воспоминание Дома

Сфинкса всегда тянула музыка. Это еще с раннего детства казалось настоящей загадкой, на которую ему никогда не найти ответ. Перед ним стояла – и стоит по сей день – высокая-высокая стена, но ее не обойти, не проломить, не разнести кулаками, если бы таковые вообще были. Дверь в этой стене открывается лишь избранным, особенным или всем подряд, но не ему. Став старше, Сфинкс не поменял свое мнение, а только укрепил. Музыка – волшебна и прекрасна, но полностью её понять – невозможно. Иногда думаешь, мол, были бы руки, все бы было по-другому. Но их нет, значит, думы глупы и бессмысленны. Горбач играет тихо и осторожно, будто боясь спугнуть что-то или кого-то, боясь помешать. Наблюдая за тем, как ловкие пальцы бегают по флейте Сфинкс нередко забывался, до того это завораживающе. Но чего-то всегда не хватало. Музыка Горбача, как и он сам, печальная и тревожная. Это не отталкивает, наверное, наоборот, но запутывает все плохие мысли в паутину, которую далеко не каждый вернет в прежний вид. Хотя Сфинкс-то вернет, он знает. По Четвертой ходили слухи, что Табаки когда-то в далеком прошлом – таком далеком, что никто уже точно и не помнит, – бренчал на гитаре. На все вопросы, а их было много, Табаки лишь ухмылялся и не давал точного ответа. В духе Шакала. Помнится, даже Курильщику кто-то разболтал мимоходом, так потом тот от Табаки не отлипал. Его, видите ли, весьма интересует данная тема. «А правда?», – то и дело слышалось от него. Потом его излишняя заинтересованность, конечно, объяснилась: гитара звучит намного приятнее, чем губная гармошка, по крайней мере, слушать ее по несколько часов легче. Не согласиться трудно, только вот, зная Табаки, он бы все равно не бросил свою любимицу. Просто сочинял в два раза больше песен, чтоб поиграть на разных инструментах Пасмурные дни угнетают и давят. Осень всегда ассоциировалась с чем-то, как минимум, мерзким. Но в такое время Сфинкс все равно пытается вырваться на улицу и постоять под холодными каплями дождя, должно же быть хоть что-то хорошее в этой концентрации тревоги и вечной грязи. Последнее особенно раздражает. Не все удосуживаются после прогулки сходить в душ или, на самый край, протереть ноги. Слепого, кажется, это вообще не колышет.  Хорошо хоть, что Сфинкс не во Второй, туда в осеннее и весеннее время лучше вообще не заглядывать. У них в комнате своя улица, по всем канонам, с грязью и лужами. За окном плачет ливень и надрывно кричит гроза. Сфинкс бы с удовольствием пошел туда, ближе в природе, но почему-то нет желания. Да и лицо у Табаки с самого утра какое-то другое, больно хитрое. А пропускать его выходки не хочется, да и вещи оставлять без присмотра себе дороже. Особенно, учитывая тот факт, что сегодня Меняльный вторник. Хоть Шакал и уехал с час назад, покидать комнату не стоит. Вдруг вернется за какой-нибудь вещью. Не факт же, что за своей. Вспомнишь солнце – вот и лучик. В дверях появляется Табаки, едва не светящийся от радости: улыбка до ушей и громкий голос, моментами даже подрагивающий от предвкушения. Сфинкс знает, что это означает. Табаки снова загорелся какой-то идеей, которую в самом ближайшем будущем воплотит в жизнь. Пока на улице природа бьется в истерике, Четвертая, без лишних слов и знаков, готовиться. Дверь закрыта, свет приглушен, каждый занял свое место, но погрузился в свои дела, словно ничего и не ожидают. Сфинкс любит такие мгновения. Они пропитаны чем-то поистине прекрасным, добрым, дружным и по-детски светлым. Что на контрасте с некоторыми событиями Дома, да и собственными мыслями выглядит чужим и одновременно до жути родным. Сфинкс сразу приметил на коленях Табаки чехол от гитары, ещё когда тот появился на входе в комнату. Зараза, все-таки умеет! А ведь мелькала мысль, что он просто играет в актёра. Курильщик же увидел только сейчас, наверняка, лишь из-за поведения группы, но увидел. Опережая очередной поток бесконечных расспросов, Шакал начинает: –Мне удалось на кое-что обменять пару вещей! – объявляет он с таким важным видом, будто это «кое-что» – новый дом. –Меня больше интересует, на что ты обменял, – резонно подмечает Лэри, с интересом свешиваясь со своей кровати. Табаки бросает короткий взгляд в сторону пластинок. Сфинкс удивленно смотрит туда же. Второй раз? Бессмертный. –Шакал, чтоб тебе пусто было, только не говори, что опять! – тут же взрывается Лэри. Беспокоится о сохранности своих вещей, конечно, стоило раньше. Но кто знал, что молния ударила два раза в одно место? Вместо оправдания Табаки лишь улыбается, даже сложно понять, что скрывается за этим. Не то извинения, не то осуждение, мол, «Как ты мог так подумать!», не то обычная радость без лишних намеков и подтекстов. Когда он достает гитару из чехла, у Сфинкса на мгновение замирает сердце. Уж очень инструмент похож на тот, который каждый день лицезрел он в прошлом. Но это невозможно, может, оно и к лучшему. Еще с минуту Табаки настраивает и настраивается, он выбрал себе важную рель того, кто потревожит забытые и запылившиеся воспоминания, того, кто спустя много лет вернет былое хотя бы на пару минут, если на то хватит сил. Табаки играет. Да так, что у Сфинкса сердце не просто замирает, а колет и щемит, ускоряясь, чуть сбивая дыхание и заставляя мозг открыть альбом лучших воспоминаний. Воспоминаний того времени, когда Сфинкс – в то время Кузнечик – не понимал этого мира, не знал никого дальше Слепого и Лося, не думал, потому что стены были намного выше. Волк всегда выбирал только весёлые песни и мелодии, не давая ни себе, ни другим во время игры погрузиться в тоскливые мысли и утонуть в болоте липкой печали. Может, потому Кузнечик в нетерпении прыгал подле него, когда тот доставал гитару, потому всегда улыбался, когда думал, что сейчас Волк заиграет, и был уверен, что вечер будет скрашен несколькими нотами. Пальцы танцевали(по-другому и не скажешь) на струнах так складно, будто сделаны были исключительно для этого занятия. Смотреть и восхищаться расслабленным Волком, который на свои руки-то смотрел через раз, можно вечно. Чем Кузнечик, собственно, и занимался. Музыка казалось тайной, покрытой мраком, ещё с самого детства. Но с того же детства Сфинкс безумно любил её. Особенно гитару, в чьих бы руках она не находилась.