а у вас любовь?

      Серёжа не до конца понимает, когда именно их, как казалось бы, дружеские отношения, переросли в нечто большее. Ох, конечно же, оба продолжают подъебывать друг друга уж больно по-дружески; бросьте, в головах двоих парней все это абсолютно нормально и странным вовсе не кажется. Никто из их окружения не думает даже лишнего слова об этом ляпнуть — ну подумаешь, парни развлекаются и маются дурней, естественно: мысленно несколько раз их отругают за ребячество и скажут то, что в свои двадцать уже пора хотя бы с девушкой за руку подержаться — жаль, что они не знают, насколько смешным это является в совокупности с реальной ситуацией. Почему-то все живут себе припеваючи, хуй кладя на все ответственности и не забывая прикинуть на глаза розовые очки, так-то, конечно, жизнь малиной кажется и все не так уж и плохо, наверное.

Все же друзья так делают?

      Никто этим вопросом не задается, когда на каком-то излишне пьяном вечере Курсед начинает лезть как-то непривычно нахально, скорее для Серёжи, чем для самого себя — своим мыслям, что постоянно набекрень вылезают, он уже не дивится, наоборот, ему нравится кормить демонов внутри себя и подначить их раскрепощенными фантазиями, чтобы потом, позволив алкоголю забрать власть над своим телом, хотя все еще пытаясь держать контроль над разумом, ластиться подобно коту весной, что кружится около ног и кричит, стараясь найти хоть кого-то, к кому можно примкнуть. Как хорошо, что в такие моменты Акума всегда оказывается рядом. Он всегда такой теплый, под действием алкоголя податливый и немного неловкий — отчего за ним становится наблюдать приятнее в несколько сотен, а может и тысяч раз. Адекватных мыслей в голове все меньше, а желание прикоснуться к разгоряченному телу — все больше и больше, да Кир только рад стараться — отдается моменту полностью и липнет как-то непозволительно для друзей близко, крепко обнимает за талию ловкими руками(лучше бы он сомкнул свои ебанные руки где-нибудь повыше) и обжигает своим дыханием гладкую кожу шеи, намеренно поднимаясь выше и выдыхая прямо над ухом, вынуждая парня покрыться дрожью. Серёжа сам не понимает, почему согласился вообще сюда прийти, ведь шумные тусовки — уж точно не его конек, тем более он лишь одного человека здесь знает (внутри понимает и сам про себя подмечает, что из-за него одного сюда и приперся, но вслух этого никогда не признает); какие-то давние знакомые Кира? После такой фразы он порядком удивился тому, что у первого все еще остались хоть какие-то связи, с его-то образом жизни. Но на них никто не обращает внимания, ведь шумная музыка перекрывает все возможно сказанные возмущения, вздохи и ругательства на украинском, когда Курсед, с пьяно-довольной улыбкой на лице, тянет Акуму за длинный рукав в сторону туалетов — местечко было забавным, несомненно: уходя вглубь здания, музыка становится все тише и отдается по стенкам, что точно скрывают в себе кучи тайных и, наверное, пошлых разговоров, как-то глухо, что само по себе вынуждает заговорить шепотом, хотя, сомнений нет — здесь их точно никто не услышит и даже глазом не поведет, когда заметят, что место, где они были секундой ранее, теперь пустое. — Блять, ты мог быть хотя бы чуточку нежнее? — Серёжа ругается уже который раз, продвигаясь внутрь светлого туалета по скользкой плитке, все время пребывая под пристальным взором (сквозь пышные волосы сплитового его выражение лица едва ли можно разглядеть, но Акума точно уверен в том, что наблюдает он достаточно внимательно, чтобы заметить любое мелкое изменение на его лице). В туалете холодно, глаза выедает ярким светом каких-то настенных ламп, но его заново притягивают к себе и не дают возможности отстать ни на шаг. — Оу? А в прошлый раз ты кричал по-другому-, — Кир не успевает договорить до конца, как получает смачную оплеуху вслед своим словам. Дерзкая ухмылка, что расплывается по лицу, не предвещает ничего хорошо.       И, хоть Курсед выпил в несколько раз больше Серёжи, ведет он себя более уверенно: его действия плавные, расслабленные и ни в коем случае не агрессивные — что в какой-то степени даже удивительно; Акума же напротив — ведет себя как-то скованно, хотя совершенно не сопротивляется, когда под давлением красивых рук оказывается впихнутым в кабинку. Грохот, щелчок. Сплитовый убеждается, что дверь в толчок закрыта и смотрит на второго парня сверху вниз, оглаживая пальцами плечи, которые ему вечно казались такими хрупкими: немного сильнее нажмешь и точно сломаешь — и при каждом взгляде хотелось это проверить на деле. Естественно, каждый ведь человек думает о том, что хочет трахнуть своего приятеля, что в этом такого, если он действительно привлекательный? Все последующие фразы, сказанные вслух, будут не такими тихими, потому что в пьяной голове все кажется совершенно иным: все предстало перед ними так, будто за этой дверью их никто не услышит, будто за ними открылся другой мир, в котором только они. Ох, если бы все так было на самом деле — по правде любой человек, зашедший в уборную, сможет мгновенно распознать, что происходит в одной из кабинок, для этого не обязательно быть великим детективом — в закрытом помещении звуки распространяются быстро и глухо, иногда их даже сопровождает эхо, но, опять же — когда перед глазами все приятно расплывается, абсолютно не думаешь о последствиях, особенно когда перед тобой на коленях стоит миловидный парень, заправляющий длинные пряди темных волос за уши, но все тщетно — в следующую секунду они тут же вновь окажутся на лице. Серёже необязательно указывать, необязательно повторять, чтобы он что-то сделал (разве что только в тех случаях, когда уж слишком хочется поскалиться друг на друга); он жалуется на то, что здесь как-то слишком тесно, но Киру на это плевать — когда первый становится на колени и поднимает взгляд на него, он укладывает ладонь на чужую щеку и с какой-то чрезмерной нежностью проводит по ней большим пальцем, как-бы успокаивая и говоря, что все в порядке, все идет по плану, пока он контролирует ситуацию (хотя, Акуме точно хотелось возразить, что доверять ему хоть что-то — дело настолько гиблое, что он не удивился бы даже тому, если бы в следующий миг дверь в толчок открылась и кто-то бы узрел его, стоящего в "постыдной" позе безо всякого стыда). Ни один из них не задумывается о том, что это, по сути, как-то неправильно. Они никогда не обсуждали свои отношения между собой, вели себя так, будто бы слов не существует вовсе и все решается лишь их нелепыми действиями — зато, по крайней мере, быстро и, по идее, не оставляет лишних вопросов, ориентируясь на принцип "если сделано, значит так надо было", хотя этот ебанный принцип в голове заселял только больше вопросов, чем должен был. И эти вопросы двоим ломают голову, но только когда наедине и полной тишине находятся, друг другу в глаза не глядя.       Но Рубикон они перешагнули еще тогда, когда летом, после нескольких веселящих самокруток, хуй знает откуда Курсед их притащил: он рассказывал какие-то небылицы о том, где и как, но Акума так и не понял, что там были за люди и что сплитовый забыл посреди них, но тогда уже было не так важно. Они распластались на кровати у Серёжи на хате, тело было приятно расслабленно и голова была свободна от мыслей; странная близость не смущала, наоборот — смешила, почему-то. И парни липли ближе, что-то даже пытались обговаривать, смеясь искренне: кажется, такая искренность у них была впервые, жаль только, что надолго не запомнилась, как и все происходящее в тот день — было выкинуто куда подальше, помято и сложено в дальний карман старых брюк, которым уже место на помойке. Тогда они и поцеловались впервые: немного по-детски наивно и нелепо до жути, но аккуратно и трепетно, насколько разряженный обстановкой разум позволял; никто из них не помнит, кто инициатором стал и к губам чужим потянулся, да и в принципе, сейчас это уже не имеет никакого значения. После этого момента они как-то раскрепостились — прикосновений и влажных дыханий, как и мечтаний скрытых, стало все больше. Они кружили голову, давили на виски и добивали искуренные легкие. Но, вопреки даже этому, никто из них не осмелился завести диалог о том, что же все-таки происходит между ними. Это можно было бы величать обычным "сексом по дружбе", да только этот факт вслух не обсуждался ни разу, по сути они просто трахались время от времени: когда станет скучно и когда уж слишком приспичит. Шло ли дело о каких-то потайных чувствах, спрятанных в глубине за масками клоунов? Черт возьми, уже ничему удивляться нельзя — да только обсуждать это как-то впадлу, да и зачем, когда их и так все устраивает. На самом деле чисто трахаться, сопровождая это шутками о гейской ебле в дружеском кругу как-то иронично; иронично настолько, что, сами про себя об этом задумываясь, засмеялись бы громко, были бы на то силы, которых из-за вечных недосыпов крайне не хватает.       Акума юрко и достаточно быстро, хоть его пальцы и тряслись немного, расстегивает молнию на чужих штанах, немного приспуская их на бедрах, чтобы затем достать уже стоячий член и с губ слетает насмешка невольно — он не успел еще ничего сделать, а у парня уже стоит, как кол, и это поистине ему смешным сдается, чуть позже обязательно над этим постебется. Но едва ли он знает, что на самом деле происходит в голове у Кира и что один только его вид на коленях заставляет кровь в жилах закипать; тот практически шипит от одного лишь своего желания, но позволяет Серёже сделать все в своем особенном темпе и не торопит. Серёжа же в свою очередь томно вздыхает и одной рукой крепко цепляется в ногу, удерживая себя в таком положении, пока колени вжимаются в ледяной пол даже сквозь джинсы до синяков. Второй рукой брюнет начинает уверенно помогать самому себе, пока горячим языком очерчивает каждую выступающую вену на покрасневшем органе, после чего целует головку и даже берет в рот, но моментально отстраняется, желая немного помучить Курседа и вывести его на какие-никакие эмоции, провоцируя на словесную перепалку, но тот молчит — его лицо наверняка сосредоточено и серьезно, может быть он даже приоткрыл губы или наоборот закусил — Акуме немного не по себе смотреть парню в лицо прямо во время этого процесса, поэтому он может лишь догадываться и представлять себе свою собственную картину. — Смотри мне в глаза, — Кир произносит томно и заводит руку в волосы цвета вороньего пера, сжимает намеренно крепко, несколько раз до этого поглаживая по голове. — Пф, ага, размечтался, — сначала ему хотелось сказать "а хуй тебе не пососать?", но моментально понял, что такая мысль весьма и весьма иронична, когда он уже стоит на коленях. И, несмотря на свое положение, Серёжа все же успевает съязвить, продолжая делать кошачьи лизки, точно пользуясь своей возможностью не торопиться, хотя чувствует пульсацию и понимает, насколько сильно член парня нуждается во внимании. — На меня смотри, говорю, — тон сменяется более грубым и приказным: не для того, чтобы задеть или как-то обидеть, а чтобы утвердить свое доминирование. Курсед хватается за пряди волос и в этот раз уже тянет на себя, вынуждая второго чуть поднять голову и остаточно взглянуть в его карие глаза, — вот так смотри. Не своди с меня глаз.       Такая махинация выбивает из горла Серёжи глухой и шипящий стон, но он удивительно быстро повинуется, подстраиваясь под ситуацию — ранее он никогда не видел Курседа таким; неужели на него так подействовал весь выпитый за сегодня алкоголь? Тело предательски вздрагивает, когда он все таки соглашается поддержать зрительный контакт: его собственные ресницы дрожат под таким напряжением, время от времени смыкаясь с нижними. Киру думается, что его удивленные серо-зеленые глаза, глядящие на него исподлобья, уж слишком очаровывающие и оттого не менее возбуждающие. Акума сглатывает напоследок и вздыхает, пытаясь максимально расслабиться, чтобы взять как можно глубже, но глядя другу в глаза вот так вот это было практически невозможно выполнить. Он мысленно чертыхается и проклинает ебанного Курседа с его внезапными заскоками, вводящими его в ступор. Но он все же справляется: аккуратно смыкает губы вокруг члена, медленно опускаясь до основания. Сплитовый не скромничает и матерится, продолжая бубнить себе под нос о том, как же ему, блядь, хорошо, терзая волосы на чужом затылке и продолжая этим направлять Серёжу. И он взаправду кусает губы почти что до крови, потому что рот второго оказывается невыносимо горячим, а язык, продолжающий играться с плотью, умелым. Грудь вздымается все чаще и это можно подметить даже под слоями каких-то позерских шмоток, но тут можно соврать, говоря, что при этом они не выглядят достойно на худощавом мужском теле. Щеки Акумы заливаются краской и становятся подобными одной из частей волос Курседа, настолько стали яркими после того, как он понаблюдал за реакцией парня. Ему действительно настолько приятно? Эта мысль заводит его самого и как-то даже воодушевляет, после чего он забивает болт на обстановку вокруг и отдается делу, активнее помогая себе рукой у основания члена постепенно нарастающими движениями; ему даже удается сдержать рвотный позыв, когда головка задевает горячую стенку горла и, удивляясь самому себе, продолжает работать ртом послушно, что-то мыча время от времени, когда Кир тянет за волосы слишком сильно — но все же тот знает меру и не заигрывается с этим.       Перед глазами у Кира проявляются разноцветные пятна, ведь он жмурится сильно, полностью фокусируясь на своих ощущения, иногда приоткрывая тяжелые веки и бросая взгляд на прекрасный вид, что открывается перед ним. Каждое движение Серёжи с каждым новым рывком становилось все более уверенным и отточенным настолько, что ни одна дева легкого поведения не сравнилась бы с ним в этом. Курсед стонет глухо и шумно вздыхает, чувствуя, что он очень близок к тому, чтобы кончить — на секунду парень замирает и приоткрывает губы, нажимая на чужой затылок так, чтобы войти в рот непозволительно глубоко. Их взгляды заново соприкасаются в этот момент, оба смотрят неподдельно внимательно, пронзая до дрожи. Тело расслабляется и он словно тает, вслушиваясь в шум, звенящий где-то над ушами, когда изливается прямо на язык парню. Акума давится и отстраняется тотчас, опуская голову вниз машинально — горло жжет и его тянет на кашель, однако еще больше возмущает его липкая жидкость — они, ебанный его рот, не договаривались об этом, но почему-то Кир, как обычно, решил за них двоих самостоятельно. Не то, чтобы ему от этого как-то отвратительно или постыдно, напротив — он даже не чувствует себя использованным по этой причине, ведь глядя на своего приятеля он лишь убедился в том, что все вещи, воспроизводимые им, были правильными и даже приятными. Эта мысль как-то сбивает с толку и главной мысли, к которой он вел самого себя, но сейчас плевать. Серёжа чувствовал себя как-то.. странно. Как пьяный человек, которого только что выебали в рот. Он сглатывает всю сперму, даже не задумываясь о том, что ее можно было сплюнуть в белого дружка, стоящего буквально под рукой, и морщит нос, постепенно приходя в себя. — Ну спасибо, что хотя бы в рот не нассал, — прежде, чем Акума встает, Курсед еще успевает бессознательно и даже одобрительно погладить его по волосам. Первый, немного пошатываясь, вздымается на затекшие ноги и ругается, жалуясь на то, что теперь он их совсем не чувствует. — Ты в порядке? — Кир, осознавая то, что под конец повел себя немного грубовато, кидает на друга взволнованный взгляд, но Серёжа лишь отмахивается от него, саркастически благодаря за то, что хотя бы не на лицо и одежда осталась чистой. Курсед с облегчением вздыхает, убеждаясь, что никакой обиды на него заложено не было, а значит все в порядке. Однако он все еще мало чувствует свои конечности — после оргазма они приятно покалывают и он будто бы во сне: настроение стало еще лучше, чем до этого, но после приятной разрядки больше хочется спать, чем продолжать бухать с какими-то ноунеймами. — Но ты так охуенно сосёшь, будто был рожден для этого. Хорошо, когда твой рот работает по делу. — Завались. — Акума раздраженно хмурится, выжидая, когда парень приведет свою одежду в норму и они, уточнив, что никого кроме них здесь нет, смогут выйти из душной и тесной кабинки. Господи, блять, наконец-то можно размять руки и ноги. — Тебе бы бросить курить. — Это схуяли? — Парни со смехом выходят из туалета, возвращаясь в шумную обстановку так, будто только что не занимались всякими непотребствами. Но по лицу Курседа легко можно сказать, что он более, чем просто удовлетворен. Ему бы еще прифотошопить какие-то ебанные крылышки в бесплатном редакторе онлайн, чтобы добить его эйфорию. — Ты не знал, что у курильщиков сперма горчит?

***

       И никто из присутствующих асболютно не обратил внимания на то, что какие-то двое эксцентричных парней в какой-то момент пропали из поля зрения и заперлись в туалете на добрейших пятнадцать минут. Никто не задастся вопросом, чем они там занимались: пф, действительно плевать. А они еще долго не станут задаваться вопросом, почему продолжают себя вести так и почему все никак не обсудят это. Чисто трахаться, как друзья, очень даже по кайфу — зачем задумываться о чем-то лишнем? Ничто не вечно, а значит надо брать то, что дают, пускай и самым глупым и наивным путем. Им хорошо вместе, но пидорами себя никогда не назовут, ссылаясь на гейские шутки в телеграм-канале и что все это "ради хайпа". Но в каждой шутки есть доля шутки, а все остальное правда.