i'm a mess, but i'm the mess that you wanted

— От тебя опять несет, — морщится женщина, перегородившая вход в зал. Минхо крепче стискивает зубы и пытается выдавить наилучшую из улыбок. — Простите, мастер, — он делает небольшой поклон, дабы выразить уважение и покорность, попутно закатывая глаза, — такого больше не повторится. Его мастер - женщина средних лет, достающая макушкой ему до подбородка, страшный человек, когда ее что-то не устраивает, но еще страшнее, когда злится. А на Минхо она злилась последние полгода постоянно. — Ты кормишь меня этими «больше не повторится» слишком часто, Ли, — настает ее очередь закатывать глаза и в этом ей нет равных, длинные темные ресницы трепещут, и Минхо невольно восхищается. — Артисту твоего уровня непозволительно являться на репетиции в таком состоянии. Ничего ужасного, по личному мнению Минхо, в его состоянии не было. Всего лишь не первой свежести толстовка и чуть потертые на коленях треники. Но они здесь и не на премьеру собрались. Радовались бы, что он вообще пришел. Те, кто назначают репетиции на восемь утра, заслуживают дополнительного круга ада. — Мастер, я не маленький мальчик, перестаньте ругать меня, — деловито заявляет он. Минхо вновь пытается протиснуться в зал, но женщина упрямо стоит в проходе, не давая ему дороги. Смирившись, что без нравоучений ему на репетицию не попасть, он решает напасть первым. — Неужели вы не позволяете себе перед сном бокальчик белого полусладкого? Ну, для ярких сновидений. Левая бровь на лице мастера элегантно изгибается. — Одно дело бокальчик, Ли, и совсем другое - твой развивающийся не по дням, а по часам алкоголизм, — разводит руками женщина. — Поделишься поводом для столь грандиозной попойки? - она обвела кончиком указательного пальца его силуэт, будто бы наглядно демонстрируя весь ужас, творящийся с его внешним видом. Минхо тут же бегло оглядывает себя, пытаясь вспомнить, почистил ли он зубы с утра. По ощущениям - да, но по пристальному взгляду мастера - он облажался. — Неужели все настолько плохо? — хмуро уточняет он. Грандиозной вчерашнюю попойку можно назвать лишь с натяжкой. Просто поход в супермаркет ожидаемо закончился в алкогольном отделе, где на глаза Минхо будто бы специально попалось вино по акции. А он добром раскидываться не привык, особенно если оно два по цене одного. — Плохо, Минхо, — тяжело вздыхает женщина. — Что с тобой происходит? На вопросы подобного характера он не отвечал, даже в его контракте отдельным пунктом прописан запрет на разглашение информации о личной жизни. Конечно, контракт в этой части распространяется исключительно для интервью, но ничем иным происходящее и не опишешь. Разве что если пренебречь всеми устоями прав человека и обозначить их беседу как допрос. — Я в порядке, мастер, не волнуйтесь, — улыбается Минхо, зная, если не веришь в собственные слова, вряд ли можно убедить в их правдивости кого-то другого, — просто плохой день. Мастер тяжело вздыхает и, цокнув каблуком, разворачивается в сторону зала, отвечая ему на ходу. Минхо поспешно следует за ней. Темный хвост волос покачивается в такт ее шагам, гипнотизируя семенящего позади танцора. — Допустим, я поверила тебе на этот раз и у тебя правда выдалась нелегкая неделя, — синоним к слову «полгода» она подбирает профессионально. — Но, Ли, еще одна выходка, и я приму меры. — Какого характера меры? — замирает он. Мастер, и он знает это на собственной шкуре, не любит раскидываться пустыми обещаниями, и кары от нее можно было ожидать самого жестокого характера. Женщина, вздернув подбородок, подходит ближе к нему и смотрит прямо в глаза. — Я могу предложить господину Бану другого танцора на главную роль, — заявляет она будто играючи, пока у Минхо от ее слов кровь стынет в жилах. — Вы не посмеете, — шепчет он, сверля ее взглядом в ответ. Они смотрят друг на друга как два хищника, столкнувшиеся в погоне за одной добычей. Но бунт никогда не срабатывал, и он всегда, как и сейчас, проигрывал своему мастеру. Сдаваясь, он отводит взгляд, чувствуя себя той самой добычей. Ее тонкие губы, аккуратно подведенные алой помадой, растягиваются в ядовитой улыбке. — Не стоит недооценивать мои возможности, Минхо, — она отходит в сторону, освобождая проход в зал. — Так что возьми себя в руки пока не поздно. А теперь пора на репетицию, — она кивает в сторону сцены, где уже собрались танцоры кордебалета. Отличное начало дня.

***

На репетиции мастер вместе с их режиссером, господином Бан Чаном, сливаются в удивительно гармоничный дуэт. Личности они полярно противоположные - горячащийся господин Бан и всегда холодная мастер - отлично справляются с их, видимо, единственной на сегодня миссией - измотать Ли Минхо так, чтобы он забыл собственное имя. — Выше ногу, Ли, выше! Ты как корова на льду, кто научил тебя так отвратительно прыгать! Выше ногу! — кричит мастер, а Минхо, стирая со лба пот, мысленно шипит ей в ответ «ведь это вы меня и научили так отвратительно прыгать». Бан Чан, человек мягкий и чаще блуждающий в собственном мире фантазии, чем в реальной жизни, на этот раз не отстает от их хореографа и тоже периодически покрикивает на Минхо, словно тот не артист с опытом длиной почти во всю сознательную жизнь, а слепой новорожденный котенок. — Минхо, встань туда! Нет, встань рядом с деревом! — Минхо торопливо встает у импровизированного дерева, тут же готовясь сделать кабриоль, как вновь слышит: — Нет, отойди от дерева! Боже, это провал. И так далее. Минхо как заведенный летает из одного конца сцены в другой, стирая о паркет третьи за месяц балетки. Подготовка к премьере идет полным ходом, и артистов не жалеют, считая их, видимо, марионетками, способными без перерывов снова и снова исполнять свои партии. Спустя четыре часа, когда мастер уже хрипит из-за слишком громких криков, а господин Бан что-то усердно строчит длинным стилусом у себя в планшете, Минхо попросту уверен, что, сделав еще шаг, свалится замертво. Но так ему кажется после каждой подобной репетиции, в глубине души он даже желает, чтобы так и случилось и в заголовках газет на следующий день пестрели яркие "Премьер Национального театра Ли Минхо трагически скончался во время репетиции балета "Ромео и Джульетта", или каких жертв требует искусство". Желает, но понимает, что все это - эфемерные мысли. Его здоровье слишком крепкое, чтобы просто так пасть замертво после физической нагрузки. А он сам слишком труслив, чтобы однажды пустить себе пулю в висок. Ноль вариантов умереть, и остается лишь один - жить, чтобы добиться идеальной хореографии.

***

— Господин Ли, — раздается из-за спины, пока Минхо, словно умирающий в пустыне, хлебает воду так быстро, будто хочет утопиться в ней. Он вздрагивает, вода идет носом, из-за чего приходится скорее рыться в портфеле в поисках платка или салфеток. К счастью, чья-то рука, появившаяся из-за спины Ли, оказывается быстрее. — Простите, господин Ли, я не хотел напугать вас, — извиняющимся тоном мямлит Чан. Его маска строгого режиссера снята, и перед Минхо стоит обыкновенный, уставший после долгого рабочего дня Чан. Растрепанные темные волосы, очки в тонкой оправе на носу и сменившая строгую рубашку потертая футболка. Обтерев платком капли с носа и подбородка, танцор вымученно улыбается. — Все в порядке, господин Бан, — вести светские беседы с режиссером настроения нет, Минхо лишь мечтает скорее оказаться дома и принять душ. Обжигающе горячий, чтобы стереть след сегодняшней перепалки с мастером. Теперь, видимо, душ будет еще горячее, если Чан решится его нравоучать. — Все ушли, так что давай без формальностей. Чан, быстро осмотрев гримерную, согласно хмыкает. Это на людях они режиссер и танцор балета, деловые отношения и ничего большего, а за закрытыми дверями - хорошие друзья, которые могут обойтись и без официальностей. — Я бы хотел обсудить с тобой несколько моментов, Минхо, — мягко, почти ласкающе подтверждает его догадки Чан. — Без проблем, я весь во внимании, — как прекрасно, что сарказмом он умеет пользоваться на высшем уровне. Хоть в чем-то преуспел. Чан морщится, но, привыкший к строптивому характеру своего лучшего артиста, не отвечает на колкость. Они устраиваются на небольшой кушетке, заваленной барахлом, оставленным другими артистами - сменная одежда, косметика, чьи-то пуанты. Минхо брезгливо смахивает все эти богатства на пол. Будут знать, как не убирать за собой свой срач. Настенные часы с громким писком оповещают о наступивших восьми часах вечера. Остальные танцоры давно приняли душ и разбежались по домам, Минхо же, гонимый своей нелюдимостью, в душ всегда шел последним и до победного ждал, пока раздевалки полностью опустеют, чтобы спокойно сменить тренировочную одежду на что-то более презентабельное. Сегодняшний день хоть и был ужасно выматывающим, исключением из его правил не стал. — Итак, в чем проблема? — деланно серьезным тоном интересуется Ли. — Неужели что-то с премьерой? Хочется еще и в лучших театральных традициях схватиться за сердце, но что-то строгое мелькает в глазах режиссера, осаждая артиста. — Я хотел сообщить, что нам наконец удалось найти артиста плана "б", — Чан заламывает пальцы, отводя взгляд от Минхо. Планом "б" назывался почти невозможный, но не невероятный расклад, при котором Минхо не сможет танцевать на премьере и в еще нескольких постановках позже. План "б" - это другой Ромео, не Минхо. И хоть он отлично знает, что в любом случае будет танцевать и ни за что, кроме ситуаций крайней необходимости, не будет заменен на кого-то другого, в груди тут же клокочут злость и обида. Вау, когда план "б" был лишь вероятностью, казалось, что Минхо невозможно заменить, а на деле оказывается, что незаменимых, даже в их таком нелегком деле, как балет, нет. — И кто это? — он принимается расчесывать резкими движениями влажные после душа волосы. — Не уверен, что ты слышал о нем, он только недавно закончил академию, — как можно спокойнее и мягче говорит Чан, осторожно наблюдая за Минхо словно тот - бомба замедленного действия, которая вот-вот должна была разорваться. Минхо кривит губы и случайно дергает волосы сильнее, чем следовало. Раздаётся шипение, напоминающее недовольного кота, которому наступили на хвост. — Уже мечтаю с ним встретиться, — сквозь зубы бормочет он, потирая затылок. — Он будет присутствовать на следующей репетиции, - уточняет Чан и на всякий случай двигается ближе к подлокотнику, не желая стать жертвой расчески у Минхо в руке. — Прекрасно! — восклицает танцор. — Просто замечательно! Руки чесались ударить что-нибудь. Разбить висящее на стене зеркало в позолоченной раме. Или лицо того самого новичка. — Обещай, что будешь вести себя прилично, — просит Чан, хотя мысленно делает пометку внимательнее следить за премьером на последующих репетициях. Ли грациозно поворачивается к режиссеру всем своим статным корпусом, Чан тут же сжимается, теряясь под горящим злобой взглядом. Расческа в руке ли опасно изгибается. — Я буду ангелом, господин Бан, — губы растянуты в нехарактерный сладкому голосу оскал, — обещаю, что ни один танцор не пострадает. — Вот и замечательно, — выдыхает Чан и спешит вскочить с дивана, чтобы поскорее скрыться в своем кабинете и перевести дух. Минхо младше, да и вообще его подчиненный, но с ним наедине Чан чувствует себя крошечным и беспомощным, так сильна аура премьера. — Но, Чан, — ласково зовет его Минхо, когда режиссер уже берется за ручку двери гримерной, — пообещай, что он так и останется планом "б". И в одно мгновение атмосфера в помещении меняется. Минхо уже не кажется Чану способным сожрать его за одно неверное слово. Он выглядит растерянным, сжавшись в комок на диване. Забытая расческа валяется сбоку. Прижав колени к груди и обхватив ноги руками, он превращается из сгустка раздражения в маленький потерянный комок. Лицо все такое же невозмутимое, прекрасная маска, Чан всегда считал Минхо отличным актером, но в глазах - больших и влажных - плещется мольба и совсем чуть-чуть блеклой надежды. Чану хочется спрятать танцора от всего мира. Он любит и ценит всех своих артистов, заботясь о них изо всех сил. Но Минхо, каким бы надменным и невозмутимым не пытается казаться, из всех них самый чувствительный. Однажды прочитать его истинную натуру и разгадать головоломку под названием "Премьер Ли Минхо" Чану ничего не стоило. И то, что он видел тогда и наблюдает по сей день, ему не особо нравится. За своей лучшей усмешкой Минхо упорно прячет что-то столь темное и болезненное, чего Чан никогда не пожелает кому-либо испытать. — Конечно, Минхо, — мягко улыбается режиссер, — ты мой план "а" и так будет до самого конца. Он скрипит дверью, выходя из гримерки и оставляя Минхо наедине с самим собой в душном маленьком помещении. Что Чан имел в виду под "концом" Минхо уточнять не хочется, надеясь, что тот подразумевал конец света. А когда он там, неизвестно. То ли в ближайшем мае, то ли через сотни миллионов лет.

***

Руки начинают трястись еще в вагоне метро. С треском проваливается попытка сосредоточиться на книге, которую он читает исключительно в дороге из дома в театр и обратно. Старая привычка, оставшаяся со времен учебы, когда им задавали огромные произведения Мольера, Шекспира, Данте, прививая юным артистам чувство прекрасного. Тогда времени на чтение категорически не хватало, нужно было тянуть мышцы на станке, отрабатывать пируэты и плие, а книги читать уже где придется, вот Минхо и таскался по метро с толстыми томами, засыпал с ними в обнимку и обедал тоже в их компании, желая и получить хорошую оценку, и хотя бы кончиками пальцев дотронуться до великого. И годы идут, Минхо давно не заебаный студент, он уже взрослый и времени у него в сутках чуть больше, чем раньше, но себе он не изменяет, поэтому всегда выходит из дома с книгой. Но сейчас буквы «Гордости и предубеждения» как назло пляшут перед глазами, а потом и вовсе расплываются по страницам, словно на них пролили воду. Пожилая женщина, сидящая слева от него, потихоньку засыпает в тишине поезда и постепенно опускается головой ему на плечо, и Минхо, вообще-то по природе доброму и вежливому, хочется дернуться, чтобы она проснулась и не нарушала его личное пространство, но он покорно терпит, дожидаясь своей станции, и сильнее ненавидит себя за эту покорность. А ещё он нервничает. Потому что Бан Чан, наверняка неосознанно, но посеял в его голове зерно сомнения. Кто этот чертов план "б"? Нервозность - эмоция, направленная в будущее, а Минхо предпочитает жить здесь и сейчас, не строить планы на неделю или месяца вперед. И он знал, прекрасно знал, что рано или поздно план "б" должен будет появиться, это лишь вопрос времени, иначе премьере не бывать. Знал, но оказался к этому не готов. Но здесь и сейчас ему волноваться совершенно не о чем, потому что он все еще номер один, для него уже шьют три комплекта костюмов, а на днях в кассу пустят билеты на предстоящую премьеру, где в графе «в главных ролях» будет его имя. Но это совершенно не успокаивает. Он пытается дышать ровно и про себя считает в обратном порядке от сотни до единицы. Усерднее вглядывается в текст, но герои путаются между собой, кто из них мистер Дарси, что хочет Элизабет. Он уговаривает собственное сердце перестать так громко и быстро стучать о ребра, но в вагоне немного душно и спящая женщина уже решила, что он вполне удобная поверхность, поэтому валится на его руку почти всем телом. И Минхо больше не может. Он вскакивает с места, пугая окружающих, и стремительно топает в соседний вагон, опираясь на поручни, чтобы не отправиться в свободный полет при торможении. Останавливается он только через три вагона, прерывисто дыша. Люди все еще заинтересованно пялятся на странного юношу, но его, привыкшего к вниманию, это не беспокоит. Зато после пробежки дышать становится проще и зрение уже в фокусе. Ощущение, что он заперт в клетке, отступает. И, расположившись у дверей, он вновь подносит книгу ближе к лицу. Одна из страниц порвалась от его резких движений. Уже в квартире, разогревая себе скудный ужин из вчерашнего риса и остатков тушеного мяса, он взглядом натыкается на когда-то недопитую бутылку красного полусладкого. И хоть в голове и грохочет угрожающий голос мастера, Минхо все равно достает из шкафчика высокий бокал на тонкой ножке и наливает себе ровно половину. «Для ярких сновидений». Он ужинает под приглушенное бормотание телевизора. Рис чуть жестковат и с трудом ползет по горлу, но вино отлично смягчает гарнир. Уставшее после репетиции тело наконец-то расслабляется, по коже ползут приятные мурашки. Алкоголь постепенно туманит сознание, и Минхо, прикрыв глаза, пытается очистить разум от снующих туда-сюда мыслей. С планом "б" он разберется завтра, а здесь и сейчас он - само спокойствие. Ничто не может нарушить хрупкое равновесие. Он делает очередной глоток. И ловит взглядом стоявшую у телевизора рамку с фотографией. И хрупкое равновесие тут же рушится, сменяясь ставшим родным отчаянием. Смеющиеся глаза смотрят на него сквозь стекло, и кусок больше не лезет в рот. Он хватается за бутылку и пьет прямо из горла, стараясь притупить боль. Но глаза все так же следят за ним, и Минхо будто бы слышит ее голос у себя в голове: «Все будет хорошо, Мин-Мин, — шепчет она, и звук настолько отчетливый, будто бы она сидит рядом с ним на диване, — нужно лишь немного подождать и взять себя в руки». Конечно, ее обычная мантра. И непоколебимая вера в счастливое будущее. — Когда же ты перестала говорить себе эти слова, — шепчет Минхо и, откинув пустую бутылку, утыкается лицом в подушку. — Где твое счастливое будущее, Ми? Ответа, он, конечно, не получает, засыпая прямо в уличной одежде на диване под голубым светом телевизора.

***

Стоит Минхо переступить порог театра, как он тут же натыкается на интересную картину. Сначала он видит мастера, которая медленно потягивает свой ежедневный кофе. Она сидит за столиком в местной кафешке, спина ровная, словно столб проглотила, а длинная темно-зеленая юбка элегантно прикрывает ноги. Она напоминает миниатюрную фарфоровую куколку, созданную искусным мастером. Тонкие руки, маленькое, чуть тронутое морщинами лицо, длинные темные волосы собраны в аккуратный хвост. Она прекрасна, и Минхо всегда восхищался своим мастером, что когда в семь лет он смотрел ее выступления по старому черно-белому телевизору у себя дома, что когда ему было тринадцать, и мастер впервые пожала ему руку при их знакомстве, что сейчас, когда ей уже около сорока, а она все такая же недосягаемая в их искусстве, словно сколько бы Минхо не тянул ноги на станке, ему до уровня его мастера еще работать и работать. А рядом с женщиной за столиком он видит незнакомого юношу и сразу понимает, что это тот самый злоебучий план "б". Съеденная на завтрак овсянка подступает к горлу приступом тошноты. Хочется развернуться и уйти, но мозг Минхо не позволяет парню пошевелиться, а только анализирует анализирует анализирует. Этот план "б" лучше тебя, шепчет голос в голове, да и план "в", и план "г" и даже план "д" - все они лучше чем ты. И как ты вообще сумел получить главную роль, бездарность? План "б" красивый. На лоб падают несколько темных прядей, а он точеным движением откидывает их назад. Он улыбается во весь белозубый рот, и лицо - детское, с припухлыми щеками и ямочками - светится словно гребаное солнце. Поскорее бы наплыли тучи. Почему-то Минхо уверен, что план "б" танцует чертовски идеально, хотя желает совершенно обратного - лишь бы этот пацан налажал, и Чан с чистой совестью послал бы его куда подальше. Но тонкие стройные ноги, широкие покатые плечи и торчащие косточки на запястьях будто бы вперед своего хозяина обещают, что тот может одним своим видом положить зрителей в зале на лопатки, даже не приступив к танцу. Минхо завидует. Премьер лучшей балетной труппы страны завидует вчерашнему студенту. Смешно до слез. Но Минхо все равно завидует его молодости, его красоте, тому, как уверенно парень улыбается мастеру и, судя по ее расслабленному лицу, довольно быстро завоевывает ее расположение. А потом мастер вдруг смеется над каким-то рассказом парня, и Минхо уверен, что падает. Что пол в рекреации разверзся и он летит в самые тартары, где тьма сожрет его. Потому что мастер смеялась при нем всего несколько жалких раз, по пальцам двух рук пересчитать можно, хотя Минхо знаком с ней больше десяти гребаных лет. А план "б" - от силы несколько часов. Минхо завидует еще отчаяннее.

***

Обычно Минхо не смотрит в зрительный зал, когда танцует. Все равно в свете софитов лиц не разглядеть, да и отвлекаться от музыки и общего действа не следует. Мастерство мастерством, а мало ли что может выкинуть собственное тело. На сегодняшней репетиции он не может оторвать взгляд от кресел в зале. Он выкладывается на полную, пока они репетируют несколько номеров кряду. Зависть будто бы открывает в нем второе дыхание, Минхо выкручивает идеальные пируэты на высоких полупальцах и поднимает балерину, исполняющую роль Джульетты, особенно высоко. План "б" сканирует его взглядом с пятого ряда, рядом с ним мастер что-то объясняет по ходу действа. По другую его руку сидит Чан и молча делает пометки в своем планшете. Минхо, который за годы выступлений должен был привыкнуть к вниманию к своей персоне, чувствует себя обнаженным экспонатом в музее под этим внимательным взглядом. Когда музыка сцены гибели Ромео и Джульетты заканчивается, Чан объявляет перерыв. Минхо тут же бросается к бутылке воды. Краем глаза он замечает, как план "б" неспешно поднимается со своего места и идет на сцену в его сторону. У него легкая грациозная походка и идеальная осанка. На сцене он чувствует себя как дома, кланяется артистам в приветственном жесте и тут же спешит хвалить их танец. Юные балерины мгновенно краснеют от такого внимания незнакомого им артиста и торопятся отвесить вежливые поклоны в ответ. Сравнявшись с Минхо, он ярко улыбается. — Нет повести печальнее на свете, — юноша замолкает, весело сощурившись на Минхо, а тот будто бы уже заранее знает, что скажет младший, — чем повесть о твоем гранд жете ан турнан. И это первое, что говорит ему план "б", весело улыбаясь во весь рот, пока Минхо скрипит зубами и жалеет, что взглядом нельзя испепелить. Он закатывает глаза на колкость. Его гранд жете ан турнан настолько блядски идеален, что входит в топ лучших прыжков современности. Кто это план "б" вообще такой, раз смеет говорить ему такие вещи? — Это Хан Джисон, — нарушает тяжелое молчание выскользнувший из-за кулис Чан, — Минхо, я рассказывал о нем. Чан взглядом просит Минхо спустить юноше с рук колкость, и только из уважения к режиссеру Ли молчит, метая молнии в паренька. — А это Ли Минхо, премьер нашей труппы, — Чан представляет его плану "б", — ты будешь учить его партии. — И мой гранд жете ан турнан будет куда лучше, — улыбаясь, Хан тянет ему руку для пожатия. — Бесконечно рад знакомству. Минхо нехотя тянет руку в ответ и с силой пожимает. — Взаимно, — и давит милейшую из улыбок. Оставшуюся часть репетиции Минхо двигает уже не зависть, а чистая злость. Мальчишка бесит его одним своим присутствием, но нет бы сидеть в зале и помалкивать, Джисон же тенью следует за ним по сцене, чтобы "изучить движения от первого лица". Но вместо "изучения" улыбается, хихикает и комментирует хореографию, находя изъян за изъяном, о которых ни Минхо, ни Чан, ни даже мастер ранее и не подозревали. Минхо не отмалчивается и бросает колкости в ответ. Услужливо предлагает Хану надеть пуанты и продемонстрировать мастерство высшего уровня, прекрасно зная, как ненавидят танцоры-мужчины, когда им предлагают примерить женскую балетную обувь. Хан лишь нервно дергает бровью, но отвечает с улыбкой противное: — Тогда одолжишь мне свои пуанты, дорогой премьер? И никакого хорошего тона, никакого проявления субординации или малейшего уважения. Под конец репетиции Минхо вымотан морально, у него исчерпан лимит раздражительности. От натянутых в струны нервов начинает болеть голова. Хан тоже кажется уставшим, а он даже не танцевал. В зале висит напряженная атмосфера, другие артисты постепенно осознают, что попали в эпицентр сражения двух огней, хотя и не до конца понятно, за что они сражаются. Когда в их коллектив попала артистка для замены Джульетты, все было гладко. Балерины тут же нашли общий язык и в полной гармонии репетировали номера. Остается лишь надеяться, что эти двое смогут прийти к миру, иначе премьера вновь окажется под угрозой. — Увидимся в понедельник, дорогой премьер, — гаденько улыбается Хан и машет Минхо, покидая зал. Минхо молится, чтобы до понедельника на планету свалился метеорит и ему не пришлось вновь встречаться с этим выскочкой. Когда артисты расходятся по гримерным, Чан, устало выключая свой планшет, сползает в кресле чуть ниже, потирая веки указательными пальцами. — В Вероне пышной разгорелся вновь вражды минувших дней раздор кровавый, — шепчет он себе под нос, поднимаясь с кресла и направляясь к выходу из зала. Уборщица, дождавшись ухода режиссера, заботливо гасит свет.

***

— Что значит "репетировать вдвоем"? Минхо взбешен. Он не просто злится или негодует, он хочет что-нибудь разбить, перевернуть кабинет Чана вверх дном. Почему каждая новая репетиция приносит ему одни сплошные сложности, почему весь план "б" просто одна сплошная сложность, бельмо у Минхо на глазу. — Госпожа Чон посчитала, что так вы сможете найти общий язык, да и Джисон быстрее разучит номера, — Чан совершенно равнодушно пожимает плечами и возвращается к своему планшету. Конечно, весь этот балаган - дело рук его дорогого мастера. Она ведь обещала Минхо, что устроит ему веселую жизнь. Пожалуйста, пожинай плоды, дорогой премьер. Она всегда отличалась жесткими методами обучения. Только вот обучение Минхо закончилось несколько лет назад, и мастер даже не его работодатель. — Я отказываюсь, — он перегибается к Чану через стол, чтобы заглянуть режиссеру в глаза. Танцор сейчас - кот, поймавший мышку когтями, а Чан - его маленькая беззащитная добыча. — Послушай, Минхо, — устало выдыхает Чан и убирает планшет, — это правда хорошая идея, и я поддержал предложение госпожи Чон. Мне надоело смотреть, как вы собачитесь на репетициях, от этого только головная боль и никакого результата. Репетиции и правда больше напоминали дурацкий балаган, а не слаженный процесс. Минхо старался не обращать внимание на план "б", но идея изначально была провальной. Джисон танцевал от него на расстоянии вытянутой руки, и Минхо, движимый так и не угаснувшими завистью и злостью, постоянно срывался на него, ворча, что тот лишь мешает и совершенно не помогает. А Джисон, видимо, по природе чересчур гордый или ранимый, не мог не отвечать в ответ. Они ругались каждую репетицию, изматывая не только друг друга, но и весь коллектив морально. Пару дней назад Чан даже показал ему стопку жалоб балерин на их поведение, где они как одна возмущались, что премьер и новый артист мешают работе коллектива. — Не моя вина, что этого мудака не заткнуть, — скалится Ли, как будто ему очень нравится, что Хан постоянно норовит что-нибудь съязвить или нарочно лезет Минхо под ноги, а потом с невинно-распахнутыми глазами оправдывается "я учусь, господин Ли". — Он сведет меня с ума, если мы будем один на один. Чан улыбается уголком губ и ободряюще хлопает танцора по плечу. — Не волнуйся, я буду периодически заглядывать к вам, чтобы регулировать процесс, да и госпожа Чон не собирается пускать вас на самотек. Представив себя в закрытом помещении наедине с Ханом и мастером, Минхо ежится. — Это правда обязательно, Чан? Он уже освоил большую часть, я как-нибудь потерплю его на общих репетициях. В глазах Ли читается надежда, что режиссер сжалится и пожалеет его несчастные нервные клетки, но, видимо, Чан не собирался идти на попятную. В глубине души Минхо подозревал, что тот боится перечить мастеру. Оно и понятно, та умела поставить на место несогласного одним лишь изгибом брови. — Мы это обсуждали, Минхо, премьера не состоится, если не будет запасного танцора. До нее два месяца, нам нужно торопиться. Да и у тебя будет больше времени, чтобы отшлифовать все изъяны. Минхо угрожающе сощуривается. — О каких таких изъянах ты говоришь, Чан? Чан тянется к планшету, намереваясь взглянуть в свои записи с последней репетиции, но потом передумывает, не желая подливать масло в огонь бушующего Ли. — Сообщу тебе свои замечания позже. Выругавшись под нос, Минхо, нехотя и до последнего отрицая, соглашается. — Будь по твоему, Чан, — режиссер с облегчением выдыхает, — но я требую премию за дополнительные часы. — А ты не промах, — усмехается Чан, — премия будет, не переживай. Будешь чай? — ловко уводит тему Чан, тут же извлекая из стола, словно по взмаху волшебной палочки, набор чайных пакетиков. Минхо долго сверлит коробку взглядом, метаясь между любимым ромашковым и заманчивым с персиком, а потом неожиданно для себя тыкает на каркаде. — Красный в моде, — объясняет он, и Чан хмыкает в ответ, направляясь к небольшому чайничку на столе в углу кабинета. Минхо опускается на мягкий диван из черной кожи, напряженные мышцы приятно расслабляются. В кабинете режиссера всегда приятно пахнет чистым, свежевыстиранным бельем, и Минхо мысленно делает заметку спросить, какую туалетную воду или дресс рум он использует. Чан что-то тихонько насвистывает себе под нос, разливая кипяток по разномастным кружкам. Присаживаясь рядом с танцором, он подает ему кружку с картой страны. Ужасная вкусовщина, удивительно, что одетый всегда по последнему слову моды режиссер пьет свой удивительный чай из такой безвкусицы. — Ты в курсе, что это сувенирная кружка? Иностранцы покупают в аэропорту в подарок родственникам, — посмеивается Минхо, аккуратно сдувая пар. — Я и сам иностранец, если помнишь, — Чан решительно делает глоток своего эрл грея и блаженно прикрывает глаза. — Ах да, — кивает танцор, — гордые австралийские корни. Не припомню, зачем ты приехал сюда? На родине не ценят балет? Хотя я был в Сиднее, всем понравился мой принц Зигфрид. Губы Чана растягиваются в улыбке, на щеках появляются очаровательные ямочки. Хочется по-детски ткнуть в них пальцем. — Я был на твоем выступлении, — тихонько признается режиссер, и Минхо давится чаем. Чан тут же спешит на помощь, хлопая по спине. — Что ты так удивляешься? Я же режиссер балета, я должен посещать такие мероприятия. — Неожиданная информация, — кряхтя, отвечает Минхо, — почему раньше не рассказывал? — Ты и не спрашивал, — ухмыляется Бан, довольный, что смог удивить премьера, — заглядываешь ко мне, только когда ужасно недоволен. Минхо стыдливо отводит взгляд, пялясь в красную жидкость в дурацкой кружке. Ему и возразить нечего, он правда заглядывает в этот кабинет только тогда, когда собирается выставить режиссеру очередной список предъяв. А они вроде как друзья, по крайней мере, Минхо считал Чана своим другом. — Извини, буду заглядывать чаще, — бубнит он. — Все в порядке, — Чан сжимает его колено, сообщая, что не злится, — а приехал я сюда, чтобы поработать с тобой и твоей труппой. Минхо снова давится чаем и обещает, что больше никогда не притронется к каркаде. Чан заливисто смеется. — Серьезно что ли? — Ну, в общем-то да, я давно хотел попытать счастье в другой стране, а после вашего лебединого озера окончательно все для себя решил. И через месяц собрал вещи. Минхо присвистнул. Он и подумать не мог, что может оказывать на людей столь сильный эффект. — Что ж, я рад, что тебе понравился тот спектакль, — он неловко улыбается. Они допивают чай в блаженной тишине, отдыхая после тяжелой репетиции. Минхо думает, что мог бы остаться жить в кабинете Чана. Слишком уж здесь тепло и уютно. Даже небольшой холодильник стоит в углу, а по стенам развешаны картины Моне и Ренуара. Пить чай из дурацких кружек, читать книги, которыми завален огромный стеллаж во всю стену и ни о чем не переживать. Идеальная сказочная жизнь. — Если я прибью его, то ты возьмешь вину на себя, — заявляет Ли, когда чай уже выпит и он с сожалением плетется к двери. Чан смеется, но согласно кивает. — Ради балета и за решеткой оказаться не жалко.

***

Минхо раздраженно поглядывает на настенные часы. Минутная стрелка давно укатилась от двенадцати и вот-вот должна коснуться двойки. Закатив глаза, Ли вновь тянется кончиками пальцев к ступням, уверенно обхватывая их руками. Позвонки звонко щелкают, поддаваясь растяжке. Задержав дыхание, он тянется еще дальше, почти касаясь носом коленей. Блаженство. Но удовольствие рассеивается, когда он вновь смотрит на часы и обнаруживает минутную стрелку около тройки. Чертов Хан Джисон, у которого помимо заоблачного самомнения еще и крупные проблемы с пунктуальностью. Их совместная тренировка должна была начаться пятнадцать минут назад, и Минхо, жертвуя привычным утренним стаканом латте, несся на нее как последний дурак, даже вспотел чуть-чуть. Чтобы теперь сидеть и ждать этого мудака посреди пустой студии вместо того, чтобы нежиться в кроватке. Как же он бесит, этот план "б". Минхо сомневается в необходимости их совместных репетиций, Хан Джисон, как бы Минхо не отрицал, танцор отличный. Великолепная гибкость, сильное подтянутое тело, отточенная техника и хорошая память на движения. На движения, но, видимо, не на расписания. Зато Минхо ни капельки не сомневается в подлости своего мастера и что угодно готов поставить на то, что весь этот фарс, сотворенный ее руками, лишь повод его позлить и повоспитывать. Что ж, пока что у нее отлично получается. Минхо зол и на отлично усвоил урок: приходить вовремя - дело танцоров не королевских кровей. Но раз уж пришел, то стоит воспользоваться студией, пока она в его полном распоряжении. Минхо достает из чехольчика свои наушники и, выкрутив новый альбом Kaleo на максимальную громкость, возвращается на расстеленный в середине зала гимнастический коврик, где не торопясь поочередно делает упражнения сначала на руки, потом торс, спину и ноги. Контраст кричащей в ушах альтернативы и плавного натяжения и размягчения мышц успокаивает. Мысли струятся мягким неспешным потоком. Минхо раздумывает, что бы такого купить на обед, пытается вспомнить, когда нужно забрать из химчистки костюм, стоит ли заняться уборкой сегодня или лучше отложить до выходных. Опираясь руками и стопами о коврик, он выгибается в идеальную позу горы. Медленно вдыхает, задерживая воздух в легких, и думает, что стоит все же пойти на те курсы йоги, про которые щебетали девчонки-балерины на прошлой репетиции. Наушник вдруг выскальзывает из левого уха, стоило танцору наклонить голову. Атмосфера тут же рушится, и Минхо спешит вернуть ее, шаря рукой по полу в поисках пропажи. — Отличный вид, — доносится сзади знакомый насмешливый голос. Минхо тут же пугается и падает на живот, тихо поскуливал не столько от боли, сколько от наполняющего сердце разочарования. Его идеальная сессия наедине с самим собой разрушена долбаным планом "б", про которого Минхо успел позабыть. Хан, с ног до головы облаченный в черное, опирается плечом о косяк двери и с ухмылкой разглядывает танцора. Нет ни спертого дыхания, ни взъерошенных от ветра волос, ни взмыленного лба. Идеальный Хан с идеальной спортивной сумкой адидас, вальяжно висящей на согнутой в локте руке. — Жаль, что представление так быстро закончилось, я был бы не против посмотреть еще, — он неспешно идет к диванам, чтобы бросить там свои вещи и сменить обувь. Минхо, не моргая, сверлит парня взглядом и сдерживает себя, чтобы не кинуться на него и не расцарапать это довольное лицо, стирая раздражающую ухмылку. — Ты же в курсе, что репетиция началась полчаса назад? Хан пожимает плечами, натягивая балетки. — Застрял в пробке, — беспечно бросает он. — В полдень? Черная куртка летит на спинку дивана, открывая вид на крепкие мышцы рук и покатые плечи. — В центре всегда пробки, что уж поделать. Минхо задыхается от возмущения. Он ждал хотя бы крошечного «извини», но, видимо, этого пня ничем не проймешь, и вины Хан Джисон испытывать не умел. — Классные бедра, кстати, — подмигнув, Хан начинает растяжку. Минхо мысленное посылает его в прекрасное далеко и, скатав коврик, тоже надевает балетки. — Отрепетируем сегодня знакомство на балу, — командует Минхо, старательно отводя взгляд от мелькающих из-под широкой майки мышц живота. Хан лишь кивает в ответ, аккуратно растягивая шею. — Ты будешь за Джульетту? — ухмыляется план "б", когда Минхо встает позади него. Темные глаза Джисона заинтересованно скользят по телу премьера сквозь зеркальную стену, и Минхо ежится под этим взглядом. Хочется прикрыться или спрятаться. От плана "б" веет опасностью и странной неизвестностью. — Сомневаюсь, что ты сможешь меня поднять, — дерзит он в ответ и принимает начальную позу танца. — Берешь меня на слабо? — снова эта дурацкая ухмылка, но в голосе слышны нотки азарта. Джисон копирует позу, все еще наблюдая за танцором через зеркало. Спина красиво изгибается, крепкая грудь уходит вперед, носок правой ноги идеально натянут. Чертово божество, думает Минхо. — Допустим, — улыбается он в ответ и, кликнув кнопку на дистанционном пульте управления стереосистемы, включает музыку, — но сначала вместе отрепетируем партию Ромео. — Как скажешь, — Хан блестит улыбкой и улетает в танец. Они около часа репетируют небольшой танец, уделяя внимание отдельным элементам. Джисон больше не дерзит, он по-настоящему сосредоточен, внимательно слушая замечания Минхо. Не забывает, конечно, вставить и свои пять копеек "выше ногу, премьер" или "опусти подбородок, твоя партнерша не на потолке", но эти комментарии, на удивление, не раздражают, а лишь шлифуют мастерство Ли. — Теперь ты за Джульетту, — кричит Хан и, не давая Минхо сделать хотя бы глоток воды, тут же вновь включает музыку. Минхо теряется, когда Хан падает перед ним на колено и целует невидимый шлейф платья. — Чего замер? — мгновение спустя оказывается позади и шепчет он куда-то в изгиб шеи Ли, перехватывая его руки. Мурашки стайкой бегут вниз по позвоночнику, и Минхо позволяет себе еще на секунду замереть в руках Хана. Нежный парфюм вперемешку с мускусным запахом пота бьют по ноздрям, и впервые план "б" не кажется Минхо лишним, ненужным, нежеланным. Он невольно ловит себя на мысли, что с удовольствием растворился бы в его объятиях. Меж тем Джисон цепляет его ногу под коленом и тянет вверх, намекая, что следует встать в арабеск и позволить ему себя вести. Минхо поддается. Они словно летают по студии, Хан отлично ведет, кружа Минхо и поддерживая при прыжках. А Ли никогда бы не подумал, что сможет станцевать женскую партию, но мельком замечает в зеркале свое отражение и думает, что все куда лучше, чем он ожидал. Пока Джисон вдруг не шепчет что-то неразборчивое ему в ухо, а потом поднимает высоко над паркетом, словно Минхо весит не больше, чем пушинка. Полет длится жалкие секунды, Ли даже не успевает испугаться, как уже вновь твердо стоит на земле. — Говорил, что подниму, — довольно улыбается Хан, хотя тяжелое дыхание явно выдает его усталость. Минхо лишь болванчиком кивает и спешит выключить музыку. Хватит для него на сегодня репетиций. — Ты хорошо справляешься, — бормочет он в неловкой тишине, скидывая с уставших ног балетки. — Великий Ли Минхо только что похвалил меня? — наигранно выпучив глаза, удивляется Хан. — Для плана "б" ты вполне сгодишься, — премьер, ощетинившись, тут же натягивает свою броню обратно. Джисон замирает, согнувшись над балетками. Минхо кожей чувствует, как сложившаяся за время их репетиции комфортная атмосфера рушится после его слов. Плечи Хана опускаются, из уверенного в себе юноши он вмиг превращается в побитого щенка. Взгляд, которым он окидывает притихшего Ли, сверкают опасными огоньками, но в них уже нет былой игривости. — А из тебя бы получилась отличная Джульетта, — бросает он напоследок и вылетает из студии вместе с вещами прямо в балетках. Минхо не уверен, комплимент это или оскорбление, но осадок от слов неприятно горчит на языке. Кажется, он все испортил.

***

Костюм великолепен. Минхо с благоволением ведет рукой по черному камзолу, усыпанному стразами. Мягкий бархат ласкает кожу, а камни будут красиво переливаться в свете софитов. Портной скептически осматривает свою работу, снимает мерки и что-то нервно бормочет себе под нос. Минхо его не слушает, занятый разглядыванием себя в зеркале. По его скромному мнению, камзол сел как влитой, так что смело можно переходить к созданию следующих образов. Мастер появляется будто бы из ниоткуда, тихо ступая по усеянному кусками ткани полу. Величественная в своих излюбленных платьях в пол, на голове красуется привычный высокий хвост. Лицо как всегда недовольное. — Красиво, но я бы срезала некоторые камни, мы не хотим, чтобы Ромео блестел как зеркальный шар, — говорит она портному, который тут же согласно кивает. Минхо будто бы и нет здесь, и его мнение совершенно никого не волнует. Мастер, в конце концов, отвечает за хореографию, какое ей дело до костюмов. — И вам добрый день, мастер, — он растягивает губы в улыбке, слегка кланяясь. Та будто бы наконец замечает своего ученика и кивает в ответ. — Выглядишь чуть лучше, — она присаживается на небольшой пуфик, расправляя юбку. Идеальная осанка и идеально вздернутый подбородок. — Закончилась акция на алкоголь? Минхо хмурится, не желая обсуждать при посторонних подобные вещи, но портной, видимо, догадавшись, что ему не следует быть свидетелем разборок артистов, уносится в другую комнату. Камзол вдруг становится неприятно тесным, сдавливает легкие, словно корсет. Хочется снять его, но Минхо не шевелится и лишь сверлит женщину взглядом. — Ваша терапия, видимо, дает свои плоды. Времени даже на сон не всегда хватает, что уж говорить о выпивке, — шипит он. Мастер еле заметно морщится, но тут же вновь натягивает маску безразличия. У нее две сильные стороны - хореография и умение строить из себя безразличную суку. — Не понравились репетиции с Джисоном? Нет смысла отрицать, репетиции их стали механическими. Джисон приходит вовремя, они молча делают растяжку в разных концах студии, потом Минхо выбирает танец, который, по его мнению, требует доработки, и ровно два часа они работают над ним, оттачивая детали. Хан не предлагает Минхо побыть в роли Джульетты, а Минхо старается лишний раз не открывать рта. План "б" на него почти не смотрит, не говоря уж о флирте и дурацких шуточках. По окончании тренировки он как ошпаренный убегает из студии, оставляя Ли гадать, что же он опять сделал не так. Каждая тренировка изматывает его не столько физически, сколько морально. Он чувствует себя растоптанным. — И вы не отрицаете, что придумали весь этот фарс, чтобы отобрать у меня все свободное время? Вы прекрасно знаете, что Джисон отлично справляется с ролью, ему не нужен я, — Минхо старательно копирует ее выражение лица и тон голоса, хотя в горле отчего-то собирается противный комок, стоит ему вспомнить отстраненность Хана. — Не отрицаю, — легко отвечает мастер, — репетиции никогда не будут лишними, особенно, если премьера не за горами, но мне не нужно, чтобы премьер спился. — Не нужно меня спасать, со мной все в порядке, — злость и обида наполняют грудную клетку. — Она тоже говорила, что с ней все в порядке. Мастер, десятилетиями существовавшая в балетной среде, отлично знает места, куда стоит вонзить нож и прокрутить, она в этом спец - добивать слабых словами. А Минхо слаб, и мастер знает все его болевые точки наизусть. Ком в горле растет, и Минхо кажется, что он может задохнуться. Камзол становится тяжелым и давит его вниз своим весом. — Я не планирую покончить с собой, можете не беспокоиться, — рычит он и пытается расстегнуть серебристые пуговицы, но пальцы предательски подрагивают, не желая поддаваться. — Не покончишь, потому что ты тщеславен, — соглашается она. — Что вы имеете в виду, мастер? Говорите прямо, не стесняйтесь, — улыбается он, но выходит отвратительно жалко, он в очередной раз проигрывает своему учителю и в очередной раз отмечает, что до ее профессионализма ему как до луны. Мастер неспешно поднимается с пуфика и подходит вплотную к юноше. Рядом с ним она уже не кажется такой пугающе величественной, просто маленькая женщина, что вдруг заботливо обнимает его ладони своими и, легонько сжав, отводит в стороны, заставляя встать прямо. — Ты любишь свое дело, ты хочешь стать в нем лучшим, — уже тише говорит она, аккуратно расстегивая пуговицы на камзоле, пока Минхо замер и, пытаясь дышать как можно тише, покорно слушает, — и это нормально для артиста, а для артиста твоего уровня так и вовсе необходимый минимум. И ты гораздо сильнее, чем она, тебя так просто не сломать. Пуговицы расстегнуты, она вновь возвращается на пуфик, словно тот - трон в королевском зале. Минхо не смеет пошевелиться. — Но я не могу быть уверена, что ты не сломаешь себя сам, — продолжает она. — У тебя всегда была тяга к саморазрушению, ты прекрасно об этом знаешь. И моя задача, как твоего учителя, уберечь тебя от себя самого любой ценой. — И я должен вас за это благодарить? — камзол оказывается на манекене, а Минхо уже спешит натянуть толстовку и схватить сумку, чтобы как можно скорее убежать от внимательного взгляда. — Не обязательно, это моя работа, — легко отвечает она. — Но будь хорошим мальчиком и делай то, что я говорю. Посещай репетиции. — Как прикажете, мастер, — язвит он и, изгибаясь в фальшивом реверансе, дает деру. О, знала бы мастер, что после бесед с ней Минхо особенно сильно тянет пригубить что-то крепкое.

***

Не удивительно, что вечером того же дня он оказывается в своем излюбленном ночном клубе. Дымка алкоголя тут же окутывает тело мягкой пеленой, стоит Минхо сделать пару глотков чересчур сладкого коктейля. Он морщится, но пьет, желая, чтобы ураган мыслей в голове утих. Слова мастера все еще горят на подкорке сознания, и Минхо зол на нее. Как она смеет использовать Ми против него, какое у мастера право давить на его самое больное место. Он заранее выключает телефон, чтобы не сорваться и не позвонить ей, высказывая все, что думает о своем учителе. Лишние проблемы ему не нужны, но гневные речи сами собой собираются на языке, и он запивает их алкоголем. Он любит этот клуб за его приватность, здесь никто не подойдет к нему, чтобы взять автограф, утром таблоиды не будут кричать о том, что премьер Ли Минхо мертвецки напился в середине недели за месяц до премьеры. Здесь он чувствует себя удивительно безопасно, хотя ночные клубы по определению не могут быть безопасными. Вокруг него трутся танцующие тела. Полупьяная молодежь - дети богатеньких родителей, кинозвезды, музыканты, - долбанная элита, которой тоже потребовалось залиться алкоголем в среду. Минхо отодвигается в угол барной стойки и подзывает к себе бармена. Хенджин мог бы легко сойти за модель. Высокий рост, статная фигура, божественно красивое лицо. Его будто бы вылепил древнегреческий скульптор, настолько он напоминает произведение искусства. Каждый поход сюда заканчивается тем, что, напившись, танцор умоляет Хенджина позволить ему помочь, устроить для юноши пробы в модельное агентство, уговорить какой-нибудь глянец взять Хенджина на пробную фотосессию, потому что такая красота не должна скрываться от людей в темноте бара. Но Хенджин каждый раз с мягкой улыбкой отказывает, утверждая, что тихая жизнь студента-филолога его устраивает куда больше, чем популярность и общество светских личностей. — Они мне здесь осточертели, думают, что им можно все, и ужасно возмущаются, когда я отказываюсь спать с ними или наливать алкоголь бесплатно, ни за что, Минхо, мне не место в твоих кругах! Минхо тоже не уверен, что ему там место. Хенджин с широкой улыбкой подплывает к танцору, намереваясь принять заказ. — Как дела? — интересуется он, начиная смешивать для танцора коктейль. Минхо трагично прикладывает ладонь ко лбу. — Я устал, — отвечает он, и это абсолютная правда. Он устал от бесконечных репетиций, от нравоучений мастера, от холодного лица плана "б", от дурацких кошмаров, преследующих его каждую ночь, когда он засыпает трезвым. Минхо заебался. — Доживу ли я до того дня, когда увижу тебя счастливым и отдохнувшим, — с сожалением в глазах Хенджин передает ему бокал. Коктейль красивый, голубой ликер словно переливается под разноцветным освещением. Во рту собирается слюна, когда Минхо предвкушает сладкий вкус ананаса. — Я волнуюсь, Минхо, — Хенджин легким движением откидывает пряди со лба танцора и аккуратно гладит по голове, словно желая приласкать. — Не нужно, Хенджин, уверен, у тебя есть более важные вещи, о которых стоит беспокоиться, — чуть жестче, чем хотелось, отвечает Минхо, но ластится под руку уличным котом, никогда не знавшим нежности. Хенджин лишь печально выдыхает и шепчет, что ему нужно отойти к другому посетителю. Алкоголь приятно обжигает горло, пузырьки газировки щекочут язык. Танцор оглядывается вокруг себя, раздумывая, следует ли ему пойти на танцпол или лучше остаться в этом темном уголке подальше от толпы. В помещении довольно жарко, поэтому он стягивает с плеч пиджак, и остается в полупрозрачной рубашке темного винного оттенка. Он вообще-то не стремился наряжаться, но и с годами привитое чувство собственного достоинства не позволило выйти из дома плохо одетым. Теперь он ловит на себе восхищенные взгляды молодых женщин, сидящих с другой стороны стойки. Они хихикают и робко машут ему в знак приветствия, но Минхо они неинтересны, так что он отворачивается, вновь возвращаясь к коктейлю. Хенджин ловко лавирует от клиента к клиенту, на автомате разливая виски, коньяк и вино, с отточенным профессионализмом хватая с полок нужные сосуды. Рюмки игриво позванивают, когда он подает тем девушкам сет шотов, шампанское громко шипит в бокалах для какой-то пары среднего возраста, стопка за стопкой коньяк подается грузному мужчине в сером деловом костюме. Минхо будто бы впадает в транс, следя за руками бармена. Вдруг Хенджин вырастает перед ним с еще одним коктейлем в руке. — От того посетителя, — морщится он, указывая на паренька в противоположной от Минхо стороне. Его лицо не разобрать, он ловко спрятался в тени, но внимание, конечно, приятно. — Поблагодари его от меня, — улыбается Минхо и салютует незнакомому пареньку коктейлем. — Ни дня не обходится без твоих поклонников, — недовольно бормочет Хенджин, забирая опустевший стакан из-под первого коктейля. — Это все моя красота, — ухмыляется Минхо, вдохновленный тем, что смог очаровать какого-то мужчину и получить бесплатную выпивку. — Кто бы спорил, но будь осторожен, — наставляет обеспокоенный Хван, он все еще помнит тот бешеный период, когда Минхо постоянно покидал бар с разными незнакомыми парнями. — Всегда, — кивает танцор. И легкой походкой отправляется к тому парню. В конце концов, он не прочь провести остаток ночи в чужой постели, а раз жертва сама идет ему в руки, то кто он такой, чтобы упускать ее. Но с каждым шагом он идет все медленнее и медленнее. Темнота над лицом парня рассеивается, и Минхо хочется скорее развернуться и шмыгнуть обратно в свой безопасный уголок, где Хенджин обязательно защитит его. В горле сушит, ноги будто прирастают к полу. — Ты? — возмущенно лепечет Ли. — Привет, — Джисон неловко машет ему рукой. И Минхо впервые видит его таким смущенным и скованным, трогательный румянец на щеках и растрепанные волосы. Джисон кажется куда младше своих лет, и одет он совсем не ярко и вызывающе, на нем лишь простая черная худи и рваные джинсы. Он горбится над стойкой, и по лицу Минхо отчетливо считывает, что Хан жалеет о своей затее с коктейлем. — Ты следишь за мной? — он все же присаживается рядом, громко потягивая алкоголь. — С чего бы мне следить за тобой? — возмущается Джисон и, откинув голову, глотает стопку, кажется, соджу. Минхо невольно задерживает взгляд на остром кадыке. — Из всех баров города ты здесь. В середине недели. Хорошие мальчики вообще пьют? — ухмыляется Минхо. Ему нравится наблюдать, как с каждым вопросом Хан краснеет все больше. — Ты ведь пьешь, — отвечает он и торопится прикрыть горящие щеки отросшей челкой, — и это все просто глупое совпадение, ничего личного, Минхо. Минхо кивает, не продолжая докапываться. Совпадение так совпадение, ему все равно. Ему лишь грустно, что его план переспать с каким-нибудь красавчиком трескается по швам. С коллегами он не спит, увольте, им еще вместе репетировать партии. Да и Хан, как он сам себя старательно убеждает, совсем не его тип. — К чему коктейль? — спрашивает Минхо, помахивая полупустым бокалом. Хан дышит так обреченно, словно его ведут на казнь. — Хотел извиниться, — тихонько говорит он, Минхо с трудом различает его голос в шуме толпы и громкой музыке. — За что? — удивляется танцор. — Вел себя как последняя сволочь, — Хан впервые за вечер смотрит ему в глаза, и Минхо потряхивает от волн сожаления, плещущихся в темных омутах. — Мне правда жаль. И его слова будто бы поворачивают внутри Минхо рычаг, высвобождающий поток стыда. Ли уже позабыл, что этот рычаг и вовсе существует, и это, оказывается, чертовски тяжело, слушать извинение, когда он тот, кто должен был извиняться. Хан не сделал ничего плохого, кроме того, что обозвал его гранд жете ан турнан. Он пришел работать, потому что Бан Чан нанял его, чтобы спасти премьеру. И работает он великолепно, за столь короткий промежуток времени идеально освоил партии и исполняет роль Ромео так, словно был рожден для этой партии. И только Минхо, скованный страхом быть замененным, злостью и завистью, пытался топить его, не стесняясь в высказываниях. Называл того, кто должен быть на его месте, дурацким планом "б". — Тебе не за что извиняться, — хрипит он и спешит залить горькие чувства алкоголем. Между ними повисает давящее молчание, они будто бы опять в студии вдвоем и пытаются репетировать, исключая любое лишнее взаимодействие. Это сложно, думает Минхо, игнорировать существование Хан Джисона. Он слишком яркий, чтобы пытаться прятаться от его свечения. — Давай потанцуем, — предлагает Минхо, резко опуская бокал на стойку, по крайней мере, танцует он куда лучше, чем разговаривает. — Я не в настроении, — отрицательно машет головой Хан и пьет еще одну стопку. — Да ладно тебе, Хан, — скрывая разочарование от отказа за деланным весельем, он поднимается на ноги, и чуть пошатываясь из-за градуса в крови, тянет Джисона за руки в сторону танцпола. Хан закатывает глаза, но поддается и с легкой улыбкой следует за премьером в самое сердце тусовки. — Только не превращай это в па де де, будь так любезен, — посмеивается Джисон, когда они оказываются нос к носу, окруженные разгоряченными от танцев телами. Минхо фыркает и смело закидывает руки парня себе на плечи, удивляясь самому себе. — Никакого балета этой ночью, — обещает он и, стиснув талию Хана, ловко ловит ритм кричащей попсы. Они танцуют несколько песен кряду, то бешено прыгая, вскинув вверх руки, то, будто бы соревнуясь, пытаются изогнуться в наиболее сексуальном движении. Минхо, позабыв стеснение, развязно ведет руками по своей груди, цепляя пальцами оборки на блузе. Хан, дерзко ухмыляясь в ответ, через голову снимает толстовку и, оказавшись в своей излюбленной широкой майке, играет мышцами рук. — Показушник, — кричит Минхо ему на ухо, невольно облизывая парня взглядом. — Кто бы говорил, — отвечает Хан. Музыка нещадно бьет по мозгам, алкоголь, за которым они периодически возвращаются к бару, разжигает внутри него адское пламя. Все, что он видит перед собой, - довольное личико Хана. Он почти не слышит его слов, но внимательно следит за губами. Припухлые и блестящие от капель алкоголя, они манят прикоснуться и слизать пьянящую сладость. Минхо крепко держит себя в руках, не поддаваясь на провокацию. Он теряет момент, когда руки Хана осторожно оборачиваются вокруг его талии, и его прижимают спиной к крепкой груди. Шею опаляет горячее дыхание, висок щекочут чужие волосы. — Ты уже на ногах не стоишь, — шепчет парень на ухо Ли, и по телу бежит приятная дрожь. Минхо кладет свои руки поверх рук Хана и неспешно покачивается из стороны в сторону. Музыка звучит будто бы из-под слоя воды, и все, что он слышит, - это легкое хихиканье сзади. — Нам правда пора, Минхо, — чуть тверже говорит Хан, заботливо разворачивая податливое тело к себе лицом. Минхо глупо улыбается, наблюдая за ним из-под ресниц. Хан дышит тяжело, на висках легкая испарина. Он тянется к растрепанным темным волосам, путаясь в них пальцами. Хан довольно жмурится, поддаваясь чуть ближе. — Поцелуй меня, — шепчет Ли, когда меж их губами остаются считанные миллиметры. Он не знает, что им движет, алкоголь это, чувство безопасности, пока руки Хана крепко держат его, долгое отсутствие близости или незнакомая нежность, распирающая его грудную клетку, природа которой Минхо неизвестна. Он не знает, но уверен, что без поцелуя Хана точно не сможет существовать. — Ты уверен? — Хан немного отдаляется, пытаясь заглянуть ему в лицо. Минхо лишь кивает и притягивает его обратно, впиваясь в припухлые губы. Он смакует их вкус, наслаждаясь терпкой сладостью. Их языки сплетаются в замысловатом танце, но это не противостояние, это абсолютный синхрон, словно это не первый их поцелуй, словно они делали это уже множество раз. Губы совпадают в идеальном пазле, и Минхо не сдерживает тихого стона, когда Хан легонько прикусывает его язык. Он тянет парня еще ближе, лаская чуть влажные пряди на затылке. Колено Джисона легко проскальзывает меж его ног. Пальцы крепче сжимают талию, наверняка оставляя после себя красные следы. Минхо все устраивает, он чувствует себя чертовски правильно. Когда воздух в легких предательски заканчивается, Хан отстраняется, тяжело дыша. Меж их губ тянется тоненькая ниточка слюны, и Минхо ловко слизывает ее, не опуская взгляд от черных глаз напротив. — Поехали ко мне? — голос Джисона охрип и звучит так, будто он готов умолять Минхо дать свое согласие, но в этом нет необходимости, потому что Ли тут же быстро кивает. Пока он возвращается к барной стойке за пиджаком, Джисон непослушными пальцами вызывает такси. Клуб кружится у Минхо под ногами, все сливается в один разноцветный калейдоскоп, и одному Богу известно, как он находит свою одежду и, махнув Хенджину на прощание, возвращается к Джисону, который тут же сжимает его ладонь и ведет к выходу. На улице дышать немного легче, в нос не бьют пары сладкого дыма и терпкий запах пота. Воздух по-летнему свежий, и Минхо ежится, натягивая рукава пиджака до кончиков пальцев. — Такси сейчас приедет, — успокаивает его Джисон, заботливо обнимая за талию. Минхо с удовольствием опирается на него и прикрывает глаза, медленно вдыхая свежий воздух. Уже в тепле салона автомобиля безумное возбуждение исчезает, уступая место сонливости. Минхо ощущает, как с каждым новым поворотом нега сна стремительно окутывает его. Засыпая, он чувствует, как тяжелая рука Джисона укладывает его голову себе на плечо и нежно обнимает за плечи. Минхо хочет что-то сказать, может быть, подавить гордость и извиниться, но объятия такие теплые, что он не замечает, как проваливается в сон.

***

Утро застает врасплох. Голова раскалывается, словно на нее со всех сторон давят невидимые руки, в горле сухо, что и языком не двинуть. Минхо жалобно стонет, силясь открыть глаза. — Спящая красавица наконец-то проснулась, — доносится до чувствительных ушей знакомый бархатный голос. Минхо вздрагивает, подрываясь на постели. Открыв глаза, первое, что он видит, - мягкое, чуть заспанное лицо Джисона. Тот сидит на кресле около кровати, потягивая, судя по запаху, кофе, и довольно жмурится. Блеклые солнечные лучи, просочившиеся в комнату, любовно гладят его макушку. — Что ты здесь делаешь? — возмущается Ли, натягивая одеяло по самую шею. Он не помнит ничего с момента, как они забрались в такси. Осматривая комнату, он не находит знакомых черных штор, не видит своего стеллажа с книгами и мягкого белого ковра на полу. Все здесь в светлых кофейных тонах, и помещение выглядит совсем необжитым - широкая кровать, на которой он, видимо, благополучно продрых всю ночь, кресло и небольшой комод в углу. У Минхо тысяча вопросов, один хуже другого, но он не спешит их задавать, надеясь, что Джисон и сам все ему объяснит. — Совсем память отшибло? — посмеиваясь, Джисон оставляет на полу подле кресла свою чашку и выходит из комнаты. Минхо, пользуясь моментом, спешит откинуть одеяло, молясь всем мыслимым и немыслимым богам, чтобы они не совершили ошибку. На нем чужая пижама, и хоть ее нежно-голубой цвет очень красивый, он обреченно стонет. Неужели у них что-то было, а Минхо этого совершенно не помнит. Неужели он был так мертвецки пьян? — Расслабься, ничего не было, — заверяет его вернувшийся Хан. Он подает Минхо стакан воды и парочку разноцветных таблеток. — Выпей, у нас репетиция через три часа, тебе стоит быть в форме. Он не уточняет название таблеток, а лишь закидывает горсть в рот и запивает. Вода приятно холодит внутренности. Он словно путник в пустыне, который наконец нашел оазис. — Почему я тогда в твоей одежде? И почему я вообще здесь? — такие вопросы для него в новинку, обычно Минхо пьян не настолько, чтобы забыть о собственной безопасности и довериться кому-то без остатка. Хан лишь многозначительно хмыкает. — Ты уснул в машине, пришлось везти тебя к себе, — пожимая плечами, будто ничего серьезного не произошло, отвечает он, — но я не мог пустить тебя на кровать в уличной одежде, так что извини, но пришлось выделить тебе пижаму. Минхо отчаянно краснеет, не решаясь уточнить, как он себя вел, пока Джисон высвобождал его из пут блузы и брюк, но, видимо, ничего катастрофического он все-таки не совершил, раз Джисон сидит здесь и как ни в чем не бывало пьет кофе. — Спасибо, — смущаясь, благодарит Ли. — Без проблем, — улыбается парень. — А теперь будь добр еще немного воспользоваться моим гостеприимством и прими душ. Вряд ли госпожа Чон и господин Бан будут рады вдыхать пары твоего перегара. В него тут же летит подушка, от которой Джисон легко уворачивается, смеясь во все горло. После душа Хан зовет его в кухню и ставит на стол большую чашку горячего чая и тарелку омлета с кусочками ветчины и помидоров. Горячо извиняется, что блюдо подгорело, потому что он был слишком занят разглядыванием спящего Ли, на что Минхо зло сверкает глазами, прикрывая чашкой розовеющие щеки. Омлет вкусный, он уминает его за три короткие минуты, в течении которых Джисон успевает выделить Минхо свои джинсы и толстовку, чтобы тому не пришлось возвращаться домой в пропитанной потом и алкоголем блузе. Минхо остается лишь покорно принять всю эту непонятно откуда взявшуюся заботу и тихонько благодарить Хана, потому что тот оказывается удивительно хорошим человеком. Между ними нет неловкости и недосказанности. На глазах будто бы рушится невидимая стена, которую они сами зачем-то и возвели. Сердце Минхо пропускает удар, когда Хан оставляет на его щеке легкий поцелуй на прощание, сажая в такси. Уже по дороге в театр, Минхо никак не может понять, что же пошло не так и почему Джисон из противного плана "б" вдруг превратился в парня, с которым Минхо чувствует себя так чертовски комфортно.

***

Чем ближе премьера, тем тяжелее Минхо находиться в театре. Портной требует его к себе раз в три дня на примерку новых костюмов, гримеры пробуют разные вариации макияжа, заставляя часами сидеть перед зеркалом и терпеть махинации над своим лицом. Бан Чан из тихого прилежного руководителя стремительно превращается в нервничающего руководителя и находит недочеты даже там, где их по определению быть не может. Начинаются репетиции с оркестром, но и они не проходят спокойно. То у скрипача рвется струна, то дирижер долго и упорно спорит с мастером о вступлениях. Одна из балерин оказывается беременной и ее срочно нужно кем-то заменить, танцор, исполняющий роль Париса, постоянно капризничает и угрожает увольнением. Бан Чан рвет на себе волосы, мастер с трудом сохраняет безразличное выражение лица, Джисон, хоть и посмеивающийся над всей этой кутерьмой, нервничает не меньше, Минхо видит это по напряженной челюсти и чуть скованным движениям. Почему он нервничает, Ли не спрашивает, потому что причина, очевидно, в самом Минхо. Джисон боится, что ему все-таки придется выйти на сцену в роли Ромео, потому что он хоть и не специально, а все равно улавливает летающие по коридорам театра слухи о нестабильности их премьера. Минхо, вообще-то, эти слухи отрицает. Он в полном порядке. Танцует идеально, покорно примеряет камзол за камзолом, покупает запасные балетки и стоически выслушивает замечания мастера. А слухи, почему-то, все равно откуда-то рождаются. Быть может, источник слухов - беспочвенное додумывание. Подруга премьера, а по совместительству и балерина, которая должна была исполнять роль Джульетты, полгода назад убила себя, наглотавшись таблеток и запив их безбожно дорогим вином. И дело не в том, что Минхо считают причастным, любые подозрения в том, что он содействовал или склонял, давно опровергнуты. Никто его ни в чем не обвиняет, а скорее даже считают жертвой, да вот только у артистов и персонала с тех пор навязчивое чувство, что этот балет проклят. И что подобный исход ждет и самого премьера, что он вот-вот не выдержит и сдастся, отдавшись любовным объятиями смерти. И тогда Хан выйдет на сцену, а имя Минхо будет стерто со всех афиш и заменено ёмким, но кричащим «Хан Джисон». Минхо без понятия, почему они так думают. Он почти не пьет, всегда является на репетиции и пытается давить веселую улыбку. Неужели он старается недостаточно? Дышать в стенах величественного здания становится невыносимо, и Минхо старается сбежать после репетиций одним из первых, приняв на скорую руку душ и исчезнув со всех радаров до следующей репетиции. Бан Чан пытается его отловить, но Ли, предвидя психологические беседы, ловко увиливает, горячо клянясь, что все в порядке. В сторону мастера он и вовсе не смотрит. Та наверняка найдет к чему придраться. Утром долгожданного выходного его будит звонок. Минхо нехотя наощупь ищет телефон под подушкой. Стоило принять звонок, как на том конце раздается веселое: — Утро доброе! Спящая красавица, открой свои глазки, — нараспев кричит Джисон, Минхо стонет в ответ, сдерживаясь, чтобы не нажать отбой. И зачем он только дал этому придурку свой номер. — Выходной, Хан, — недовольно бурчит он, пытаясь рассмотреть цифры на настенных часах, — девять утра воскресенья, ты совсем охренел? — Извини, Минхо, — но в его голосе ни капли раскаяния, — надеюсь, у тебя нет планов на сегодня? Планы у него обширные: стирка, уборка, приготовить обед, посмотреть несколько новых серий глупого сериала, отлежать бока на его великолепном диване на неделю вперед. Но какая-то неведомая сила велит ему сказать: — Нет, я свободен. Хан довольно восклицает. — Тогда я зайду за тобой через час, — на фоне доносятся голоса и пиликает касса, — скинь мне свой адрес сообщением. Минхо хочется возмутиться таким самоуправством, но он почему-то лишь глупо улыбается, разглядывая потолок. Еще бы в подушку завизжал, как влюбленная школьница. — И куда мы собираемся? — интересуется Ли, хотя ему откровенно плевать, куда Хан собрался в такую рань, его так приятно греет этот крошечный жест внимания, что он готов хоть на другой конец страны рвануть, и начхать на завтрашнюю репетицию. — Ты думаешь, я вот так просто раскрываю свои карты? — шелест голосов сменяется шумом дороги. — Буду ждать адрес, а ты вали собираться. Увидимся! И бросает трубку на полуслове. — Что за поганец, — шипит Минхо, но прилежно отправляет адрес и, потянувшись, отправляется в душ. Джисон, как и обещал, оказывается на пороге его квартиры ровно через час. Минхо с трудом успевает собраться, твердо убеждая себя, что это никакое не свидание и нет смысла наводить лишний марафет. Тем не менее за час он успевает пару раз психануть, выбирая в своем обширном гардеробе подходящую рубашку и брюки. Вещи одна за другой летят в кучу на кровати, потому что все не то. Одежда либо слишком блеклая, либо слишком официальная, либо слишком расфуфыренная. Остановившись в итоге на бледно-розовом свитере и светлых джинсах, он рисует аккуратные крошечные стрелки на веках и делает пару пшиков своего любимого цветочного парфюма. — Очаровательно выглядишь, — делает комплимент Джисон, закрывая за собой дверь. Игривый взгляд скользит по фигуре премьера и чуть дольше положенного задерживается на изгибе ключиц, выгодно подчеркнутых треугольным вырезом. — Ты тоже ничего, — бросает Минхо, жадно разглядывая юношу. — Так что за паника с самого утра? Джисон чувствует себя в его квартире как дома. Скидывает кроссовки и спокойно огибает Минхо, направляясь в сторону кухни. Там он ставит чайник и достает из рюкзака коробочки из пекарни. По помещению тут же разлетается чарующий аромат свежей выпечки. Желудок Минхо жалобно урчит, и он понимает, что за судорожными сборами совершенно забыл о завтраке. — Сначала еда, а потом уже дела, — качает головой Хан, — спящая красавица наверняка еще ничего не ела. Минхо велят разогреть круассаны, потому что "выпечку с сыром противозаконно есть в остывшем виде", а сам Хан точно по наитию достает из шкафчика две кружки и, насыпав в них зеленый чай, разливает кипяток. Минхо натурально тает, окруженной новой для него рутиной. Один отвечает за напитки, другой готовит еду, чтобы в итоге получился полноценный завтрак для двоих. Он бы смог к такому привыкнуть. — Вкусно? — довольно лыбится Хан, наблюдая, как Минхо торопится откусить еще кусочек круассана и закатывает глаза от удовольствия. — Божественно, — с набитым ртом отвечает танцор. В другой коробочке оказываются разноцветные макарун, Минхо никогда их не пробовал, поэтому сладость клубники взрывается на языке новым, доселе незнакомым вкусом, и ему хочется еще. Чтобы каждое его утро начиналось с этого десерта, желательно, принесенного заботливым Джисоном. — Когда их ем, будто снова оказываюсь во Франции, — откусывая кусочек, сообщает Хан. — Ты был во Франции? — удивляется Минхо. — Ага, был частью кордебалета в Дон Кихоте, — он не хвастается, нет той гордыни, которой сквозил его голос, когда он хвастался своим гранд жете ан турнан, но в Минхо невольно просыпается зависть. Его мечта о выступлении во Франции и по сей день оставалась только мечтой. — Где еще ты выступал? — невзначай спрашивает Минхо, стараясь казаться незаинтересованным. — На самом деле, почти нигде, — пожимает плечами Джисон. Он забавно хлюпает чаем, когда пьет, и Минхо невольно хихикает. — Россия, Италия и Франция. Небольшой послужной список, согласен. — И тем не менее по столицам балета ты проехаться успел, — подначивает Ли, в душе боготворя этого мальчишку. Он и правда огромный талант, и Минхо рад, что это замечают. — Похоже на то, — он неловко чешет затылок и прячется за кружкой. Когда животы набиты, Джисон, наконец, соизволяет изложить свой план. — Я подумал, что ты составишь мне компанию в мебельный магазин, — глаза Минхо широко распахнуты и по лицу явно читается удивление, и Хан спешит объяснить, — ты же видел мою квартиру, пустая как склеп, я ведь только недавно переехал. А шоппинг - лучший отдых! — Кто сказал этот бред? — Я, — как всегда просто и лаконично, без утаек. Минхо раздумывает не больше десяти секунд. — Думаю, мы должны прислушиваться к философам нашего времени, — и улыбка Джисона сияет как гребаный софит. Так они и оказываются в огромном торговом центре, от пола до потолка набитого мебелью на любой вкус и цвет. Хан носится от диванов к кушеткам, от маленьких журнальных столиков до шкафов-купе с горящими глазами, а Минхо плетется за ним с тележкой, не пойми зачем вообще нужной в магазине, где нет товаров, которые можно было бы в нее уложить. Но ему нравится наблюдать за парнем, есть что-то странно-уютное в том, как Хан докапывается до консультантов, расспрашивая их о разнице между красным и ореховым деревом, а Минхо лишь покорно стоит рядом, выслушивая всю эту ненужную ему информацию. Но терпение у него, к сожалению, не железное. — У тебя вообще есть идея, какую именно мебель ты хочешь? Цвет, фасон, да хотя бы что именно мы смотрим? У тебя ведь шкафа даже нет, а ты застрял у этих пуфиков. Минхо ворчит как старый магнитофон, желая приструнить безбашенного парня, но тот лишь гогочет в ответ. — Я хочу хаос, это можно считать за план? — Когда безвкусица была эталоном мод? — ерничает премьер. Ему с его квартирой под хайтек, видимо, взрывающегося юношеским бунтом Джисона не понять, хотя, надо отдать ему должное, он пытается. — Я сдохну в одноцветной скучной коробке, — жалобно стонет Хан и тащит Минхо к деревянному чудовищу черного цвета с тяжелыми платяными дверцами. — Вот, это уже лучше, будто бы Нарния. Минхо с ужасом оглядывает шкаф, вытащенный будто бы из позапрошлой эпохи, не решаясь даже притронуться к позолоченным ручкам и изучить его изнутри. — Ну, если тебе нравится, — растягивая буквы, говорит он. — Я пошутил, этот экземпляр отлично бы смотрелся в музее, но не в моей прекрасной квартирке. Минхо мысленно начинает обратный отсчет, надеясь, что когда он доберется от сотни до единицы, у них будет на примете хотя бы один достойный шкаф. В итоге Хан выбирает вполне себе милый шкаф-купе с дополнительным стеллажом, и хоть дверцы у него темно-болотного цвета, а Минхо предпочитает что-то более светлое, он одобряет. — А теперь время веселья! — восклицает Джисон и, подхватив Минхо под поясницей и коленями, усаживает в ту самую бесполезную тележку. — Карета подана, принцесса. — Сдурел? — он пытается скорее вылезти из нее, но Хан настойчиво давит на плечи. — Джисон, какого хрена? — шипит Ли. — Расслабься, — улыбается Хан и толкает тележку. Он довольно быстро разгоняется, лавируя между другими покупателями и игнорируя бурчания Минхо о том, что он тяжелый и что они давно не дети, чтобы вытворять такие глупости. Джисон не слушает и двигается все быстрее и быстрее. В какой-то момент Минхо перестает бояться и смущаться. Он крепче хватается за прутья и улыбается во весь рот. Адреналин растет в крови, дыхание перехватывает, когда Хан резко сворачивает влево, проносясь вдоль резных туалетных столиков. Покупатели отпрыгивают в стороны, кто-то кричит им вслед гневные речи, но Минхо плевать. Ему, оказывается, чертовски нравится нарушать правила. Джисон что-то кричит сзади, но кровь в висках стучит слишком громко, чтобы расслышать, Минхо лишь смеется и наслаждается. Ближе к выходу Джисон притормаживает и, когда тележка и вовсе останавливается, вновь подхватывает задыхающегося от восторга Ли, чтобы вернуть в вертикальное положение. — Понравилось? — у парня волосы прилипли ко лбу и дышит он тяжело после столь интенсивной пробежки, но улыбка все еще блестит на лице. — Ты сумасшедший, — улыбается в ответ Минхо. Он подходит вплотную к Хану и легким движением откидывает волосы назад. Джисон замирает, внимательно следя за премьером, но тот, склонившись к его лицу, лишь шуточно щелкает парня по носу. — Сегодня какая-то акция? Купи шкаф и прокатись с ветерком? Джисон, посмеиваясь, берет его за руку и ведет к выходу. — Персональное предложение. Встряхнуть твои престарелые косточки. Минхо отвешивает смачный шлепок по ягодице, и Хан, взвизгнув, потирает ушибленное место. — Вот и вся благодарность, — вытянув губы в трубочку, обиженно лепечет он. — Ты проголодался? — и Минхо, не дожидаясь ответа, теперь уже сам берет танцора за руку и ведет за собой. Через пару кварталов им попадается итальянский ресторан, куда Минхо и сворачивает. Интерьер захватывает дух: отделанные кирпичом стены, высокие потолки, подвешенная плетущаяся лоза винограда и огромное оливковое дерево в центре зала. Минхо не уверен, что оно настоящее, но выглядит величественно и невероятно свежо. Юная официантка европейской внешности семенит к ним через столики, и Минхо уже открывает рот, чтобы поприветствовать ее, когда замечает, что Хан стоит в дверях и нерешительно мнется. — Что-то не так? — взволнованно спрашивает Минхо. Хан мотает головой, но легкий румянец проступает на щеках. — Ты уверен, что мы подобающе одеты для подобного заведения? — он указывает на свой аутфит из черной футболки nirvana и потертых джинсов. Минхо смеется, чем, кажется, еще больше смущает парня. — Ты только что устроил формулу-один в магазине и теперь стесняешься зайти в ресторан? — Хан злобно зыркает в ответ. — Все в порядке, Джисон, мы сядем в самом дальнем углу и никто нас не заметит, — успокаивает Минхо, цепляя мизинцем мизинец Хана, — или мы можем уйти. Джисон мнется еще секунду, но, видимо, не желая выставить себя слабаком, согласно кивает. Официант провожает к столику у окна, что скрыт от зала навесом из лозы. По пути Джисон успевает рассмотреть других посетителей и отметить, что те, несмотря на раннее для официальностей время, все же одеты с иголочки в вечерние наряды. Минхо успокаивающе гладит пальцем тыльную сторону его ладони и сдерживается, чтобы не ляпнуть глупость вроде "ты все равно самый красивый в этом зале". Им приносят бутылку любимого Минхо белого вина и две порции лазаньи, щедро сдобренные сыром. Минхо, разрезая блюдо на ровные кусочки, щебечет что-то про своих любимых итальянских художников, пока Хан долго изучает тарелку перед собой. — И вот сколько бы я не разглядывал картины Рафаэля, они не вызывают во мне абсолютно ничего. Но Боттичелли! Его творения будто дышат и... что ты делаешь? Хан, отрезав кусочек, разделил его на слои и отдельно отправляет в рот сначало мясо, потом тесто, а затем и слой сыра. — А что не так? — возмущается Джисон с набитым ртом. — Ты в курсе, что нужно отрезать кусочек и съесть его целиком, а не проводить хирургическое вмешательство? — А, точно, — он краснеет и пытается вернуть блюдо в изначальное состояние, но у него не получается, сыр уже размазан по тарелке, а фарш скатился с теста. Хан краснеет все сильнее. — Я лазанью-то ел всего пару раз в жизнь и то покупную. — Правда что ли? — Минхо неверяще смотрит на него. — Ага, думаешь, я часто бываю в таких заведениях? И Минхо прикусывает язык раньше, чем выдает «но ты же артист балета, у нас ведь хорошая зарплата». Джисон будто бы читает его мысли. — Я только-только выпустился, забыл? А студентам за выступления даже в Гранд-Опера платят сущие гроши. Минхо тут же извиняется, но Джисон успокаивает, что все в полном порядке, и он обязательно однажды научится есть правильно. И Минхо знает, что научится, научится вести себя в светских кругах, выступит в самых престижных театрах мира и точно станет королем балетного мира. Они разговаривают обо всем на свете, перескакивая с темы на тему. Книги, кино, учеба в академии, страны, в которых они успели побывать, общие знакомые, любимые и ненавистные элементы в танце. Где купить самые прочные балетки по сносной цене, где варят лучший кофе, в какой цвет Хану покрасить стены на кухне, любимая музыка, худшие спектакли, на которых им случилось побывать. Беседа течет плавно, словно река в центре столицы, и совсем не хочется, чтобы этот вечер однажды закончился. Джисон в очередной раз доказывает, что образ противного сучонка - лишь маска, за которой скрывается личность столь огромная и многосторонняя, что Минхо сложно сдержать свое восхищение. Он редко встречал таких юных образованных людей, у которых за спиной огромный список того, чего они уже успели достичь и не менее огромный список того, к чему стремятся и о чем мечтают. И то, с каким восторгом и интересом Хан рассказывает свои истории или слушает повествования Минхо, будят в премьере трепетные огни нежности. Но когда бутылка вина пустеет, и Минхо оплачивает счет, чему Хан до последнего противится, они покидают уютный ресторан. Город тонет в лучах закатного солнца. Лето вступает в свои права теплым ветерком и сочной листвой. Минхо не хочет отпускать его, он не успел рассказать все свои истории, не успел поблагодарить за чудесный день. — Хочешь зайти ко мне? — кто-то невидимый дергает его за язык, но когда слова уже вылетели изо рта, давать заднюю поздно. — Посмотрим фильм? Его немного потряхивает, словно неловкого подростка, который впервые набрался смелости пригласить объект внимания на свидание, и Минхо упорно напоминает себе, что ему скоро стукнет двадцать шесть и Джисон, который почти на четыре года младше, точно не тот, перед кем стоит смущаться. — Давай, — широко улыбается Хан. До дома Минхо они добираются быстро, такси летит по свободным в воскресный вечер дорогам. Теплая рука Джисона мягко гладит бедро Минхо. По телу несутся приятные мурашки, и премьер невольно хочет еще раз ощутить вкус губ Хана, повторить их сумбурный танец в баре, снова прижаться к его крепкому телу и утонуть. Минхо винит алкоголь в таким мыслях, а еще чуть душный салон, пропитанный навязчивым запахом лавандового освежителя воздуха. И ладонь Хана, постепенно подбирающуюся к внутренней стороне его бедра. Минхо его не останавливает. Он лишь опускает ногу, ранее согнутую в колене, и ластится ближе к телу парня. Ему хочется подразнить, проверить Хана на прочность, вывести из зоны комфорта. Губы Минхо оказываются около уха Джисона, он аккуратно цепляет мягкую мочку зубами, обводя ее языком. Реакция не заставляет себя долго ждать, Хан сильнее сжимает бедро, шумно втягивая воздух. Минхо принимает это за зеленый свет и уже смелее ведет губами по краснеющему уху, он осторожно прикусывает хрящ. Обхватив руками крепкую шею, он с восторгом обнаруживает бьющийся под пальцами в бешеном ритме пульс. Значит, он не один здесь готов сойти с ума. Джисон рывком тянет ногу Минхо на свои бедра, открывая себе больше доступа. Премьер не возражает, ему нравится, как собственнически юноша водит ладонями по его ногам, как прикрывает его своей широкой спиной от глаз водителя. Он не сдерживает всхлипа, когда пальцы Хана легонько скользят по ширинке. В темноте салона и громко играющей музыке Минхо надеется, что водитель не обнаружит их неприличные выходки и не выставит их из машины где-нибудь на середине пути. Но чем сильнее Хан давит ладонью на его скрытую одеждой эрекцию, чем больше поцелуев Ли оставляет у него под челюстью и на шее, тем стремительнее им обоим становится плевать на то, что о них могут подумать. Им не хватает друг друга как воздуха. Минхо вслепую ищет чужие губы, обводя пальцами мягкие щеки, и, когда, наконец, находит, в голове взрываются фейерверки. Они целуются голодно, словно от прикосновения губ зависят их жизни. Минхо остервенело лижет чужой язык, наслаждаясь сладким привкусом вина. Он хочет сожрать парня, впитать в себя его пьянящий парфюм. Уши ласкают рвущиеся из глубины чужого горла рыки. Минхо, не отказывая себе в удовольствии, кусает Джисона за нижнюю губу. Тот в отместку сжимает руками его задницу, и он думает, что пути назад больше нет. Если он не получит юношу целиком и полностью, он просто развалится. По подбородку течет слюна, Хан, оглаживая его ягодицы, возвращается к ширинке. — Люблю твои бедра, — прерывисто шепчет он Минхо в ухо, и Ли тает. Он крепче цепляется за чужие плечи, когда пальцы Хана, едва касаясь, оглаживают его длину. Воздух раскален до предела, и Минхо не понимает, почему водитель все еще не открыл окно. Он задыхается, а в груди пылает огонь. Никогда за свои двадцать пять лет он не чувствовал ничего подобного. Шататься на грани страсти и чего-то мягкого и теплого, напоминающего морской бриз. На грани страсти и нежности, хотелось отдаться, а еще ласкать эти греховные губы долгими ленивыми поцелуями, прижаться к крепкой спине и не отпускать. Непослушными руками он тянется к подолу майки Хана, оглаживает торс. Мышцы под его ладонями тут же напрягаются, и Минхо клянется, что видит звезды, когда обводит пальцами рельеф пресса. Блять, почему они все еще не в постели, он хочет сорвать эту дурацкую одежду и изучить его целиком и полностью. Он на пробу тянет ткань вверх, но чужие руки останавливают, аккуратно обхватив запястья. Минхо хочется плакать и умолять позволить ему. — Мы почти приехали, принцесса, — Хан успокаивающе целует костяшки пальцев Ли, — будь терпеливее, — хрипит ему на ухо. Минхо ведет от приказного тона. Он старается дышать ровно. Автомобиль постепенно сбавляет ход, заворачивая в знакомый двор. Премьер пытается взять себя в руки, мысленно считает от одного до десяти, вспоминает порядок планет и названия элементов в балете, но с крахом терпит поражение, когда встречается взглядом с темными глазами Хана. Тот нагло облизывает губы, ухмыляясь, будто бы знает, видит, что Минхо вот-вот отдаст душу Богу. Минхо нравится его квартира, она уютная, а с балкона открывается вид на реку и парк - один из немногих клочков зелени в их мегаполисе. Но как же он в эту минуту ненавидит дурацкий лифт, который ползет до двенадцатого этажа медленнее самой тормозной улитки в мире. Лопатки больно врезаются в металл кабины, но боль хоть немного отрезвляет затуманившийся разум. Губами Хан рисует замысловатые узоры на его шее и шепчет что-то неразборчивое. Минхо его не слышит, все, чего он хочет - скорее коснуться обнаженного тела Джисона. — Ты точно уверен? — Джисон серьезен, спрашивает громко и отчетливо, чтобы Минхо понял. Тусклый свет оттеняет его ресницы и покрасневшие щеки. Минхо не может подобрать слов, их все равно будет мало, чтобы описать, насколько Хан прекрасен. С дурацкими выходками, острым на колкости языком, пушистыми волосами и алыми от поцелуев губами. У Минхо слабеют колени. — Более чем, — Ли накрывает его губы своими, вкладывая в поцелуй все, что не способен сказать вслух. Уверен Хочу Невероятный Ты Такой невероятно красивый Прекрасный, очаровательный, ты так сильно нравишься мне, пожалуйста, прости Будь моим Хотя бы на эту ночь

***

Когда партии Ромео отрепетированы, Минхо сидит в зале, наслаждаясь игрой оркестра. Танец рыцарей великолепен, музыка величественная и пробирает до мурашек. Минхо слышал композицию уже сотни раз, но каждый раз словно в первый его будто режут смычками на части. — Прокофьев - гений, — шепчет сидящий подле него Джисон. — Прокофьев - гений, — отвечает Минхо, прикрыв глаза. Дирижер, погрузившись в работу, рывками двигает смычком из стороны в сторону, а музыканты покорно следуют за его указаниями. Виолончели басисто вторят звонким скрипками, и их диалог порождает чарующую мелодию. — Хочешь сбежать? — Джисон кладет свою руку на плечо Минхо, легонько встряхивая парня, чтобы вывести из транса. Минхо вопросительно смотрит на него, но Джисон лишь игриво подмигивает и вскакивает с кресла. — Давай, не бойся, — подбадривает он сомневающегося Минхо, — покажу тебе классное место. Репетиция для них в любом случае окончена, и у премьера нет поводов отказываться. Схватив висящую на спинке кресла джинсовую куртку, он следует за парнем к выходу. Они добираются до дома Хана на такси. Парень просит Минхо подождать на улице, а сам спускается на подземную парковку, откуда выезжает уже на машине. Не очень дорогой, но и по одному взгляду можно понять, чья она. Черная, с тонированными окнами и красными завитушками на задних дверях, напоминающих языки пламени. — Не знал, что ты за рулем, — признается удивленный Минхо, приземляясь на переднее сиденье и пристегивая ремень. Хан, довольный, что сумел произвести впечатление, надевает солнцезащитные очки, словно они герои какого-то дешевого голливудского фильма, собирающиеся уехать в закат, и давит на газ. — Наслаждайся поездкой, принцесса. И врубает музыку. Минхо позволяет ветру, врывающемуся в открытое окно, ласкать его волосы. — Куда ты меня притащил? — фыркает Минхо, но какой-то детский восторг внутри него постепенно разгорается из маленьких угольков в теплое пламя. Джисон хитро улыбается, зачесывая волосы в хвостик на затылке. Несколько прядей непослушно вырываются из плена и падают на глаза. — Тебе нужно расслабиться, — беспечно бросает он и подходит к Минхо. Ли замирает, когда дыхание младшего почти касается его губ. — Поэтому мы приехали сюда? — Ага, — шепчет Джисон, и Минхо трясет от его шепота прямо в ухо. — Здесь нас никто не увидит. Представь, что мы одни во всем мире. — Не думаю, что ты был бы тем человеком, с которым я бы хотел встретить конец света. — Как грубо, — вновь улыбается Хан. Цепкие пальцы путаются в растрепанных волосах Ли, и Минхо по инерции тянется чуть ближе, желая коснуться губ младшего, но тот чуть отодвигается, избегая. Минхо хмурится. — Мы пришли потрахаться в заброшке? У тебя кинк такой? Нравится чувство опасности? — шипит он. — А ты бы хотел трахнуть меня здесь? — посмеивается Джисон и, не давая Минхо открыть рот, быстро целует его, тут же вновь отстраняясь. — Мы будем танцевать. — Что? Хан молчит, сосредоточенно сооружая Минхо точно такой же хвостик. У Ли волосы чуть длиннее и прическа получается более аккуратной. Чертово божество, думает Джисон. Минхо, прикрыв глаза, терпит. — Вуаля, — улыбается Хан, осматривая свое творение. — А теперь, маэстро, музыку! Пока он шарится в своем рюкзаке в поисках телефона, Минхо осматривает здание. Потрескавшаяся на стенах некогда голубая краска, белила на потолке, давно утратившие свою былую белизну и ныне покоящиеся на полу неряшливыми горками. Трухлявые стулья и столики по всему периметру, а у левой стены - длинная обветшалая стойка. Здесь грязно и пыльно, но стекла, чудом никем не тронутые, защищали помещение от дождя и снега. Откуда-то совсем немного тянет плесенью, видимо, там когда-то была ванная комната. Минхо понимает, что они в какой-то богом забытой закусочной, только не понимает, почему именно здесь. — Нашел! — Джисон уверенно шагает к той самой стойке, водружает на нее маленькую колонку и пытается подключить к ней телефон. — Мы проехали почти сотню километров, чтобы оказаться здесь? — Минхо проводит пальцем по столику и демонстрирует Джисону толстый слой пыли. — Почему именно здесь? В городе столько студий, мы могли бы снять одну хоть на всю ночь. — Принцесса боится грязи? — насмешливо корчится Хан, но, когда колонка издает звонкое пиликанье, сообщая, что соединение установлено, он вдруг становится серьезным. — Мой родной город неподалеку отсюда. И я часто бывал здесь в юности, да и сейчас временами приезжаю, чтобы перевести дух. Здесь дышится легче, чем во всех городских студиях. Минхо не уверен, что аромат старости можно охарактеризовать как "дышится легче". — Здесь может быть опасно, Джисон. Хан закатывает глаза и грациозно скользит к Минхо, падая в его объятия. Минхо тут же притягивает парня ближе, наслаждаясь его теплом. — У этого места есть хозяин, не волнуйся, — губы Джисона вновь тянутся к губам Ли, — видишь, окна-то совсем новенькие. — То есть мы еще и вломились на частную территорию? — но почему-то это не сильно удивляет Минхо, за столь короткое время привыкшего к безумным идеям Джисона. Их губы совпадают в идеальном пазле. Поцелуй выходит чересчур нежным, Минхо не привык к таким ласкам, но не пытается что-то менять и лишь наслаждается легкими касаниями. — Не думаю, что нам за это что-то будет, — шепот Джисона опаляет его шею, — я ни разу никого здесь не встретил. За окном ласково чирикают птицы и дует совсем по-летнему теплый ветер. Минхо растворяется в руках Хана, тая, словно лед под лучами палящего солнца. Тревога за их безопасность угасает, пока Джисон что-то шепчет о музыке, которую хочет включить. — Я поставлю для тебя Movement Хозиера и сяду за самым дальним столиком, а ты будешь танцевать, договорились? Хан отлипает от него и вновь скользит к стойке, чтобы найти нужное mp3. — Я не исполняю приватные танцы! — возмущается Минхо. Он надеялся, что они будут танцевать вместе, а лучше просто подольше постоят в обнимку, наслаждаясь тишиной. Но у Джисона как всегда другие планы. — Разве что за отдельную плату. И игриво дергает бровями, отчего Хан звонко смеется, чуть-чуть краснея щеками. — Будет тебе плата, но позже, — он в отместку тоже пытается играть бровями, но это больше напоминает судороги, чем флирт, и Минхо думает, что его лицо может треснуть от умиления. — И ты будешь танцевать не для меня. — Я не вижу других зрителей. Или здесь установлены скрытые камеры? — Тебе лишь бы поворчать, — Хан откладывает телефон в сторону и, вскинув большой палец, пятится к столикам у противоположной стены. — Ты будешь танцевать для себя! Представь, что меня здесь нет и делай что угодно. — Но... Минхо тут же теряется. В памяти всплывают давно ушедшие воспоминания об экзаменах. Как он так же один-одинешенек стоял перед комиссией, готовой решить его судьбу, а мастер с каменным лицом сидела где-то в глубине зала и, Минхо надеялся, молчаливо болела за него. Если ей не было плевать. Воспоминания не самые приятные, скорее одни из тех, что хочется скомкать как исписанный лист бумаги и швырнуть в мусорное ведро. — Все в порядке, — Хан выбирает для себя стол у окна, и солнце любезно очерчивает черты его лица. — Просто двигайся и постарайся ни о чем не думать. И Минхо слушается. — Но танцуй в середине зала, хорошо? Там чисто, но вот у столиков, конечно, полнейшая антисанитария. Закатывая глаза, Минхо нажимает play. Музыка нежными волнами льется из колонки, заполняя собой все пространство. Минхо неловко, ему впервые неловко танцевать. Его пугает эта неловкость, он ведь премьер, артист номер один, а тело будто сковали кандалами, не позволяя даже руки поднять. Он сверлит Джисона взглядом, прося отвернуться, выйти, перестать смотреть на него словно он экспонат в музее. Но Джисон не двигается и, кажется, не моргает, внимательно наблюдая за ним. — Перестань пялиться, — шипит Ли, пропуская мимо ушей почти весь первый куплет. — Молчи! — шипит в ответ Хан, но послушно садится полубоком, принимаясь разглядывать стену и всем видом показывая, что ему плевать на происходящее в зале заброшенного здания. И Минхо начинает пытаться стягивать с себя эти незримые кандалы. Сначала он просто двигает руками, стараясь уловить ритм песни. Потом подключает корпус и в такт мелодии изгибается сначала вправо, а потом влево. Постепенно мелодия будто бы подхватывает его на руки, и вот Минхо уже скользит в сторону, приподнимая другую ногу. А затем тело само заходится в неуклюжем пируэте, и после этого Ли уже утопает. Стоило прикрыть глаза и отдать песне всего себя, как в голове тут же становится пусто. Он забывает о том, где находится, рассекая руками застоявшийся воздух. Кроссовки чуть визгливо скользят по полу, но он отлично умеет держать баланс, поэтому, следуя зову тела, совершает еще один пируэт, куда более стройный, чем первый, тут же переключаясь на арабеск. Всегда сдерживаемый правилами академической хореографии, он мечтал доказать, что балет гораздо больше, чем принятые условности. Но мастер, преданная классике, пресекала все его попытки и заставляла сильнее тянуть носок, пока отрабатывала с ним аттитюд. Сейчас он наконец чувствует, что будто бы возвысился над правилами. Джисон услужливо подарил ему шанс летать так высоко, как он сам того захочет, и Минхо с трепетом пользуется возможностью. В голове нет привычного “раз-два-три, раз-два-три”. Сознание плывет на волнах музыки и пред глазами невольно начинают проноситься картинки воспоминаний, сдерживаемые до этого тысячью запоров, которые Минхо сам для себя создал. Академия, мастер, в последний раз выходящая на поклон, а позже объявляющая, что покидает сцену, ее теплые руки и холодные глаза, он совершает па де пуасон заваленная книгами и спортивной формой комната в общежитии, танцевальные классы, истерика в душе после провального прослушивания на роль Спартака, еще пируэт еще пируэт еще пируэт улыбающееся лицо Ми, они вдвоем с дипломами об окончании академии, контракт на исполнение роли принца Зигфрида, Ми с тонкой сигаретой на балконе отеля в Риме, нога взлетает в воздух, спина выгнута в идеальную дугу лондонский театр, театр в Сиднее, самолет, театр в Пекине, театр в Осло, самолет, руки мечутся из стороны в сторону, одна крепко сжимает шею заплаканное лицо мастера, мертвецки-бледное лицо Ми, заваленная цветами могила, расплывчатые бары, он разрешает себе обнаглеть и вольно интерпретирует умирающего лебедя разноцветные клубы, сочувствующее лицо Хенджина, вереница незнакомцев, еще бары, улыбающиеся глаза Чана, морщины мастера, сцена театра, он вновь поднимается на ноги, но колени подкашиваются наглая ухмылка Хана он сворачивается клубком на грязном полу заброшенной закусочной в сотне километров от столицы и плачет. Вокруг клубится пыль. — Минхо? — Хан тут же подлетает к нему, падая подле танцора на колени, и накрывает его своим телом, сжимая руками трясущегося парня. — Минхо, я здесь, ты здесь, все в порядке. Он что-то бормочет Минхо в волосы, легонько поглаживая напряженные мышцы спины, аккуратно стирает капли пота со лба, оставляет мазки поцелуев за ухом. Когда из горла вырывается последний всхлип, Минхо больше не чувствует давящую на грудь вину. Он, кажется, не чувствует вообще ничего, кроме объятий Джисона и запаха его мятного шампуня. Дышать, на удивление, и правда становится легче. — Спасибо, — бормочет он еле слышно и проваливается в сон.

***

Минхо просыпается уже в машине. — Доброе утро, — мягко шепчет Хан, — точнее, добрый вечер? Минхо озирается, замечая, что уже стемнело. — Сколько я проспал? — голос хрипит после рыданий и сна, он не решается взглянуть на себя в зеркало, ожидая увидеть отвратительно опухшее лицо. — Достаточно, чтобы мы успели вернуться в город, — Хан одной рукой держит руль и второй подает Минхо бутылку воды, на что танцор шепчет ему благодарность. — Хочешь перекусить? — Джисон кивает на показавшийся из-за поворота Макдональдс. Они совершили слишком много безумных поступков за сегодня, Минхо перешел слишком много собственных границ, так что порция жирной пищи не кажется такой уж пугающей. — Давай, — соглашается он, предвкушая позабытый за годы диеты вкус картошки фри. В пригороде столицы почти нет высоток, лишь маленькие уютные домики. Закупившись едой, они оставляют машину на парковке и идут в ближайший парк. Воздух свежий и куда чище, чем в набитом пылью городе. Минхо довольно вдыхает аромат цветов и недавно скошенной травы. Давно он не чувствовал себя так свободно. Они молча устраиваются на скамейке, тут же вгрызаясь в гамбургеры. Кетчуп течет по губам, и Минхо довольно стонет, наслаждаясь вкусом. И хоть булочка сверху чуть размокла, пока они добирались до места, еда кажется божественно вкусной. Все же никакое здоровое питание не заменит старого доброго фастфуда. Между ними висит тишина, прерываемая чавканьем и жужжанием мошкары. Не слышно шелеста колес об асфальт и голосов прохожих, здесь уютно и тихо. Непривычно тихо. Вечно болтающий Джисон не подает ни звука, склонив голову и лениво закидывая в рот картошку. Минхо это не нравится, и он знает, в чем причина молчания. Причина лежит на его плечах грузом, покинувшим сердце, но не ушедшим с концами. — Не верь слухам. — Развей их, — просит Джисон, его тон совсем не требовательный, как на репетициях, он предлагает стать тем, кому Минхо может открыться, если пожелает. — Я не псих, — тут же выплевывает премьер. — Я знаю, — отвечает Джисон как само собой разумеющееся. — О, правда? — Минхо с подозрением смотрит на парня, но тот лишь пожимает плечами. — Психи так себя не ведут, — он отправляет в рот еще несколько соломок, превращая их разговор из психологической консультации в ни к чему не обязывающий дружеский разговор, и Минхо благодарен за это. — Так ведут себя сломленные. Минхо много раз думал, в какой момент внутри него рассыпались гайки, которые он годами закручивал, взращивая в себе стальной стержень. Стержень из безразличия и отстраненности, обжигающе холодный, зато прочный, чтобы ничто и никто не смог посягнуть на его внутренний баланс. Пока стержень держался, Минхо с высоко поднятой головой шел к своей единственной цели - стать идеальным танцором балета. Таким, о котором будут помнить и тогда, когда ему придется уйти на покой. Идеальным в своем искусстве. Он позволял себе слабину редко, чаще всего, когда был с Ми, от нее будто веяло покоем и Минхо мог позволить себе расслабиться в ее компании, но лишь немного, чтобы после вновь закрутить гайки и продолжить совершенствоваться. А потом она умерла, и от стержня не осталось даже пыли. — Я не знаю, что сказать, — признается он. Над ними загорается уличный фонарь, их тени длинными полосами падают на побитый асфальт. Мотыльки тут же слетаются к свету, и их крылышки еле заметно шуршат поверх их голов. — Почему бывшего директора театра уволили? — спрашивает Хан. Он заходит издалека, и Минхо уверен, что он в курсе. Скандал, разразившийся полгода назад, разошелся по всему балетному миру, и в какой бы точке земли Хан тогда не находился, он наверняка слышал новости. — Потому что прима-балерина убила себя и премьера «Ромео и Джульетты» была сорвана, — он говорит тихо, взглядом изучая собственные кроссовки. Вдруг перед глазами появляется стакан колы. Минхо обхватывает губами трубочку, делая несколько глотков. — Тогда все начиналось точно также. Слухи, шепот, сплетни. Говорили, что она недостаточно хороша, что она получала главные роли через постель, — Минхо чувствует подступающую к горлу тошноту, падая в воспоминания. Пред глазами тут же появляется плачущая Ми. — Схема старая как мир. Если балерина слишком популярна и затмевает собой всю остальную труппу, то ее нужно убрать. Он давится словами, выплевывая их словно обжигающие угли. — Она молчала, никак не показывала, что ее задевают чужие слова. Танцевала идеально, участвовала во всех постановках, куда ее приглашали, — непрошенные слезы наворачиваются на глаза, он ошибался, думая, что выплакал их все. — Потом начались удары посильнее: клеветнические заголовки, за ней хвостом ходили журналисты, посыпались угрозы расправы. Горло сдавливает вина. Он вдруг осознает, как же на самом деле сильно скучал по своей подруге и как сильно ее не хватало. Не хватало теплых слов, нежной улыбки. Не хватало их совместных вечеров кино, походов в музеи и обедов по понедельникам в японском ресторанчике неподалеку от театра. Когда люди говорят, что время лечит, сколько именно минут, часов, месяцев и лет они вкладывают в эти слова? Минхо не хватило и половины года. — Я тогда был в Америке, хотел наконец-то оторваться от юбки мастера и попробовать себя там. Мы разговаривали с Ми по телефону накануне вечером, и она как ни в чем не бывало советовала мне ее любимые кафешки в Бруклине, которые стоит посетить, ничего не предвещало беды, понимаешь? — он смотрит на Хана, будто бы тот был в курсе их последнего разговора и мог что-то подтвердить. — Утром мне позвонила мастер, и сказала, что Ми больше нет. Что она выпила снотворное вместе с вином и уснула, больше не проснувшись. Он задирает лицо к небу, звезды, которых в городе не разглядеть, поблескивают в темноте ночи. Слезы, поддаваясь законам гравитации и вопреки желаниям Минхо, скатываются по лицу крупными каплями, путаясь в волосах у висков. — Я худший на земле друг, я отвратительный человек, не смог распознать боль друга, когда она нуждалась во мне. Я и представить не мог, что никогда больше не смогу станцевать с ней, не увижу ее улыбку, — он слышит свой голос будто бы из-под воды, приглушенно и отчаянно, хотя в тишине парка его наверняка слышно на десятки метров. — После этого я, конечно, тут же вернулся сюда. После похорон, когда реальность наконец-то долбанула по башке, я потерял себя, знаешь. Срывал репетиции, ругался со всеми, кого видел, огрызался, скандалил, потом начал заливаться алкоголем, думал, что так заглушу ее голос в голове. Не помню как и с кем покидал бары, просыпался в незнакомых местах, почти не появлялся в театре, — он морщится, вспоминая себя полгода назад, с синяками под глазами, вечным похмельем и мраком в голове. — Поэтому слухи обо мне вполне объяснимы, — усмехается Минхо, — хотя сейчас мне вроде как легче. Бан Чан появился и заставил взять себя в руки, пригрозив, что иначе лишусь работы, а работа - единственное, что у меня осталось. Он замолкает, пытаясь вернуть дыхание в норму. И со страхом ждет вердикта Джисона. Как тот поднимется со скамьи и уйдет, оставив Минхо разбитыми ошметками валяться на побитом асфальте под очаровательным желтым светом фонаря. И Минхо бы его понял, потому что никому не нужна на плечах ноша в виде такого вот потерявшегося человека, а особенно такому молодому и прекрасному Хан Джисону, у которого и карьера, и вся жизнь только набирает обороты. Он вздрагивает, чувствуя тяжелую ладонь, нежно потирающую спину. Минхо боязливо оборачивается и смотрит на Хана, тот смотрит на него внимательно, но в глазах нет осуждения или неприязни, лишь что-то мягкое и теплое. — Какой она была? — в голосе Хана нет ничего, кроме чистого любопытства, но наткнувшись на изучающий взгляд Минхо, он осекается. — Не отвечай, если не хочешь. — Все нормально, — горько улыбается он. Она была ангелом-хранителем, думает Минхо. Всегда знала, что сказать, знала, когда лучше повысить голос, а когда - пожалеть и подставить плечо. Всегда наставляла его на верный путь, жертвовала ради него выходными и собственным временем. — Она была красивой, — слова застревают в горле, но он, прокашлявшись, продолжает, — и еще ужасно дерзкой и громкой, любила приключения и сопливые песни о любви. Всегда носила яркую одежду, потому что любила внимание. И у нее очень нежные руки и немного грубый голос, но это все сигареты, она дымила как паровоз. И любила мятную жвачку. Минхо всегда нравилось рассказывать о своей подруге, даже сейчас, когда ее больше нет рядом, он с нежностью делится воспоминаниями о ней. Джисон нежно улыбается и прикрывает глаза, будто бы пытаясь представить образ описанной девушки. Конечно, ему доводилось видеть выступления Ми Кан, многие его одногодки-балерины равнялись на нее. Но узнать такие мелочи из первых уст казалось чем-то очень личным и трепетным. — Знаешь, чтобы рана зажила, ее нужно перестать трогать, — шепчет Джисон и аккуратно оборачивает руки вокруг плеч Минхо, притягивая того к своей груди. — Но она ведь чешется, — шепчет Минхо, щекой потираясь об оголенную ключицу парня, — руки сами тянутся оторвать только-только появившуюся корку. — Тогда ты обрекаешь себя на вечное мучение, — Хан рукой проводит по лицу, будто откидывает волосы, но Минхо, подняв вверх взгляд, видит скатывающуюся по его лицу слезу, — я сам такой. Никогда не мог устоять перед болячкой, никак не могу перестать возвращаться в прошлое, никак не могу прогнать голоса в голове. — Но ты с ними борешься? С этими голосами. Что они тебе шепчут? — Стараюсь, в какой-то момент я устал идти у них на поводу, жить прошлым слишком больно. Но порой, когда я даю слабину, они вновь возвращаются. Банальные такие, все твердят, что мне не место в балете, что это не мужская профессия, что я плохой сын, раз не пошел по стопам отца и решил танцевать. Ненавижу их, каждый раз, когда я делаю шаг вперед, они тянут меня на два назад. Внутри Минхо холодеет. Он и представить не мог, что на первый взгляд уверенный в себе Хан на самом деле носит внутри множество комплексов и сомнений, порожденных людьми, когда-то убеждающими парня, что балет - это не его призвание. — Извини, что звал тебя планом "б", — он оставляет легкий поцелуй на ключице, вновь прижимаясь к ней щекой. — Ты лучше, чем все эти голоса. — Все в порядке, — Хан в ответ целует его в лоб, убеждая, что все плохое позади. Они не знают, сколько сидят на той скамейке, прижавшись друг к другу, но им тепло и на душе легко, после выложенных друг другу секретов. Еда, наверняка, давно остыла, и часовая стрелка уже отсчитала новый день, но им плевать. — Ты красивый, — шепчет Джисон, глядя Минхо прямо в глаза. Его голос серьезный, без толики насмешки или сарказма. И было бы легче, если бы Джисон рассмеялся через секунду после своих слов, но он молчит и лишь смотрит на старшего, будто хочет сожрать взглядом. — Спасибо, наверное? — Минхо отлипает от широкой груди и смущенно отворачивается, неловко перебирая пальцами несколько соломинок картофеля. Есть больше не хочется. Он любил похвалу, любил комплименты, ему нравилось купаться во внимании, будь то внимание зрителей или его преданных поклонников. Артист тщеславен, и в этом нет ничего удивительного, потому что искусство создано для того, чтобы дарить людям эстетическое удовольствие, а Минхо был этим самым удовольствием во плоти. Но почему-то маленький неловкий комплимент от Джисона, выданный им сразу после разговора посреди темного, забытого всеми парка, кажется Минхо искренним настолько, что эта искренность может ранить. Она как оголенный провод под напряжением. Искрится и убивает в нем что-то такое маленькое, но одновременно гигантское. — Не нужно благодарить за факты, — Хан осторожно касается тыльной стороны ладони Минхо, поглаживая костяшки. — Это аксиома, Минхо. Ты самый красивый человек из всех, кого я встречал. А я встречал очень много людей. Знаешь, танцоры, артисты, художники, певцы. Но никто из них не был таким прекрасным как ты. Минхо судорожно дышит, пытаясь давить вновь подступающие к горлу слезы. Разве аксиомы нельзя опровергнуть? Что там за история с неевклидовой геометрией? Он любой, но только не красивый. Ли хочет зажать уши и прыгнуть в растущие позади них кусты, добежать до прудика в центре парка и утопиться в нем, потому что расцветающие с каждым новом словом Джисона чувства в груди слишком сильные, чтобы выдержать их. Они колючими шипами обвивают его ребра, пытаясь расколоть кости. — Почему ты молчишь? — в голосе Джисона сквозит беспокойство. Он обхватывает подбородок Минхо пальцами и осторожно заглядывает старшему в лицо. Брови изламываются в панике. — Почему ты плачешь? Я обидел тебя? Минхо? — он лепечет быстро-быстро, как делает всегда, когда волнуется. Голос повышается на несколько тонов. — Нет, все в порядке, — всхлипывает Ли. — Не в порядке, если ты плачешь. — Твои слова просто слишком…. — он не знает как закончить мысль. Слова Джисона что? Слишком не для него? — Я правда так считаю, — младший пальцами оглаживает скулы Ли, — и готов задушить всех тех, кто говорил тебе обратное. Его губы мазками проходятся по щекам Ли, и Минхо чувствует теплый язык, слизывающий выступившие слезы. Он красивый? Он красив на сцене в костюме, обшитом бахромой и драгоценными камнями. Красив, когда сквозь тонкую ткань трико видны его перекатывающиеся мышцы. Он красив с макияжем и под светом софитов. Но никак не поздно вечером после двух гамбургеров, стакана колы, хоть и зиро, порции картошки, обильно политой сырным соусом и на грани нервного срыва. Не в ветровке с дыркой на локте, в испачканных пылью кроссовках и с чуть засалившимися волосами. Он не красив после всего, чему позволил случиться. Он уродлив. или? Джисон трепетно целует его губы, стирая все сомнения.

***

Зал взрывается аплодисментами. Зрители поднимаются со своих мест и аплодируют стоя. На сцену летят букеты цветов. Артисты поочередно выходят на поклон. Оркестр играет легкую мелодию. У них получилось. Глаза Бан Чана блестят, когда объявляют его имя. Получилось в первую очередь именно у него. Он поднял с колен театр, загибающийся без своей прима-балерины, вразумил персонал, изменил состав кордебалета, выбил из управляющего комитета дополнительные деньги на новые костюмы. И теперь получает громогласные овации, которых заслужил как никто другой. Минхо не может унять грохочущее в груди сердце. Тело ломит, по лбу течет пот, но он справился, он станцевал на премьере. Несмотря на все слухи, несмотря на недовольные взгляды мастера и собственный слетающий с катушек разум он сейчас стоит здесь, и Бан Чан крепко сжимает его в объятиях, хрипя благодарности. — Дамы и господа, Ли Минхо, премьер Национального театра! Колени дрожат, пока он кланяется и губами благодарит всех собравшихся. Софиты слепят глаза, в ушах белый шум. Но он счастлив, и это главное. Краем глаза он ловит изящный силуэт мастера. Она стоит в тени за сценой, время ее оваций прошло, и она уступила место своим ученикам. Минхо хочется плакать, алые губы женщины растянуты в небольшой улыбке и, встретившись с премьером взглядом, она кивает. Она довольна его выступлением, он наконец-то смог доказать, что из нескладного ученика превратился в настоящего артиста с большой буквы. Жаль, Ми здесь нет. Но в первом ряду с огромным букетом белых лилий сидит Джисон. Он улыбается ярче любого софита и машет Минхо свободной рукой, словно его можно не заметить. И Минхо кажется, что в эту минуту он наконец готов ее отпустить. Ми помогла ему стать тем, кто он есть сейчас, и он благодарен. Но теперь у него появился повод идти дальше. И этот повод бежит к нему на сцену, проскальзывая в закрывающиеся кулисы. — Ты великолепен, — Хан вручает ему букет, нежно улыбаясь, а потом сразу же забирает, откладывает на ближайший столик и, не давая Минхо и слова вставить, целует. Глубоко и нежно. — Мой прекрасный Ромео. И Минхо не прочь жить ради этой улыбки. — Как ты вообще согласился стать артистом запаса? — Минхо до последнего дня перед премьерой уговаривал Чана позволить Хану исполнить главную роль, потому что считал его куда более достойным этих оваций. — Надо же с чего-то начинать, — он пожимает плечами и притягивает премьера за бедра вплотную к себе, — и у меня будут выступления, просто в конце сезона, когда ты уйдешь в отпуск. Минхо зарывается лицом ему в грудь, шепча извинения за порчу белоснежной рубашки. — Ты такой горячий в трико, — Хан легонько щипает его за бедро, плотно обтянутое белоснежной тканью. Ли взвизгивает и в отместку отвешивает хохочущему Джисону звонкий шлепок по ягодице. — Позволишь мне стянуть его с тебя? — и игриво дергает бровями. Минхо закатывает глаза, но разве он может отказать ему. — Я позволю тебе все что угодно. Хан на секунду тормозит, сбитый с толку откровенностью, и Минхо тут же прикусывает язык, видимо, это было слишком. Но спустя мгновение юноша отмирает и с новой силой целует. — Тогда будешь моей Джульеттой? — А ты будешь Ромео? — цокает языком Ли. — И умрем мы в один день? Хан морщится. Его пальцы крадутся к пуговицам на камзоле премьера, чтобы помочь ему поскорее снять костюм и поехать домой. Минхо с трепетом наблюдает за длинными пальцами. — К черту Ромео и Джульетту, — заявляет он, — мы никогда не умрем.