По немой договоренности

… У Казуторы мягкие и горячие губы. Даже несмотря на то, что розоватая кожа вечно обветренна и идёт маленькими трещинками — особенно это видно когда мальчик улыбается. Он улыбается всегда. Целоваться с Казуторой — это тысячи фейерверков за закрытыми веками и укусы куда придётся — за верхнюю губу, нижнюю; щёки, подбородок, даже нос. Это сильная хватка на талии, громкие вздохи и до ужаса смущающие звуки — настолько, что мигом заливает лицо краской. Горячее дыхание на шее и алеющие метки. Баджи узнал об этом, когда они впервые вместе пробовали алкоголь — стащили тихонечко из родительского шкафа. Шушукались под смешки, шикали друг на друга нарочито грозно и клятвенно заверяли, что это не выйдет за пределы их маленького мирка. Целовать Казутору первому волнительно, даже когда разум затуманен и плывёт всё перед глазами. Внутренности словно сворачиваются в тугой узел, кружится голова и трясутся руки. Кажется, даже страшно — что оттолкнёт, что уйдёт и больше не захочет видеть. И очень приятно — когда на лёгкое касание губ тянут ближе, зарываются в волосы и опрокидывают на спину в мягкие подушки. У Кейске перед глазами трепещущие длинные ресницы и персиковые щёки. На лицо спадают крашеные жёсткие пряди и позвякивает тихо серёжка-колокольчик. Под ладонью бьётся быстро сердце. У Казуторы под глазом очаровательная родинка — её хочется зацеловать, уделить побольше внимания, смутить бесхитростной лаской. Баджи знает — по-другому того не выбить из колеи. Но он только царапает короткими ногтями плечо и громко выдыхает в чужой рот. У Казуторы на шее острыми черными линиями выведен тигр — Кейске широко проводит вдоль рисунка языком, крепко прижимается к яремной венке губами и втягивает на пробу кожу. Над ухом громко выдыхают и пальцы сжимаются на бедре. Целоваться с Казуторой — жарко и горячо. Он жмётся всем телом, ведёт ладонью вниз по шее-груди-животу. Цепляет зубами губы, оттягивает, проникает в рот языком — так, что становится нечем дышать — глубоко и мокро. Его руки касаются везде, сжимают, гладят, лезут под одежду. Баджи кажется, что кожа горит и яркими пятнами на ней расцветают ожоги. Баджи кажется, что он сходит с ума, когда Казутора жалобно стонет в поцелуй на плавное движение бёдер и подаётся ближе. Кажется, ничего красивее он в своей жизни не слышал. Целоваться с Казуторой — это терять все разумные мысли, забывать про время и важные дела. Это сталкиваться языками, биться от неопытности зубами и посмеиваться тихо. Баджи не может оторвать взгляда от розовых щёк и ленивой улыбки. У Казуторы глаза закрыты, он наугад мажет губами — куда попадёт — и шумно сглатывает, когда ладонями с нажимом проводят вниз по спине — под кожей перекатывается адамово яблоко. Целоваться с Казуторой — это почти больно. Это когда они переплетают пальцы, тычутся слепо друг другу в шею, касаясь губами кожи, шикая на лезущие в лицо пряди и засыпают почти одновременно. Когда наутро постель холодная, бутылка в переполненной мусорке, а Казутора привычно шутит, стоя в дверном проёме, словно ничего не было. Баджи думает — «Не помнит». Думает, как и что сказать. Думает — собираясь на очередное собрание осточертевшей банды — что этого стоило ожидать. Баджи поддерживает пустую перепалку, пихает локтём в бок, когда проходит мимо, громко смеётся и не находит в себе сил перестать пялиться открыто. Потому что сейчас — пока они ещё не за пределами квартиры — Казутора по-домашнему расслабленный со спутанными после сна волосами, прикрытыми глазами и в мятой большой футболке. Он жалуется на головную боль и отвратительный запах пока сидит прямо напротив в маленькой кухне с чашкой крепкого кофе. Морщится — слишком горько, не так, как ему нравится, но упрямо отпивает снова. Широкий вырез открывает плечи и бледную длинную шею. Кейске всматривается, находя метку — её почти не видно за татуировкой; и крепче сжимает пальцами кружку — коснуться хочется очень. Провести снова губами и вдохнуть поглубже чужой-родной запах. Он чувствует, как внутри всё разрывается на части, просыпается душащая тоска. Начинает в словах путаться, бессмысленно переставляет вещи на столе — подвинуть ближе к краю кружку, отодвинуть назад, покрутить блюдце с конфетами, поменять их местами, переложить по-другому — в кривую непонятную фигуру, круг, треугольник, какое-то животное. Кейске косится на Казутору — тот сидит как ни в чём не бывало, следит за чужими руками, поглядывает в окно, на часы, на кофе в кружке, снова на руки. Подтянул к себе тощие ноги, положив на колени подбородок, перебирает пальцами край посеревшей скатерти. У него на предплечьях розовеют тонкие линии — следы от ломких ногтей едва заметными бороздами тянутся от кисти к сгибу локтя. Время почти шесть. Они проспали добрую половину дня — Баджи проспал, он не знает когда встал Ханемия — в квартире кроме их голосов и звука тикающих настенных часов ничего больше не слышно. Разве что холодильник ещё тихо гудит в углу. Кейске вспоминает — мать говорила о делах. Говорила — вернётся подзно, возможно ближе к ночи. Говорила в спешке носясь по квартире, коротко попрощалась и выскочила за дверь. 17:40. Стрелка медленно движется, лениво описывает круг. Она ушла прошлым днём в это же время. Баджи не волнуется, он помнит — у взрослых всегда полно работы. Он ещё не взрослый, но понимает. У него тоже немало дел — не дать важному человеку опуститься во тьму, например. Или последовать за ним. Чем не дело. Особенно, когда важный человек и сам тянется в ответ. Привязывает к себе вместо того, чтобы дать возможность помочь. Что-то вроде — «стой рядом или не лезь вовсе». Баджи не может не лезть. Поэтому сидит на маленькой кухне, потерявшись во времени и в бездонных невозможных глазах. Тик-так, тик-так. Их ждут к семи. Казутора опускает ступни на холодный пол, разом допивая кофе, споласкивает кружку и потягивается, сладко жмурясь. Баджи почти слышит мурчание. Он прогоняет мутные мысли, концентрируясь на том, что есть сейчас. И недоумевает, когда воображение дорисовывает мягкие ушки среди копны чёрных волос и пушистый хвост из-под футболки. Взгляд зависает на открытом участке кожи — без ремня штаны сидят низко на узких бёдрах, почти спадают. Пуговица не застёгнута. Тазовые кости выпирают красиво и — Кейске, кажется, краснеет — соблазнительно. Живот поднимается-опускается при дыхании, чуть выше — под тканью футболки прячутся кубики пресса. В горле пересыхает. У Казуторы мягкая кожа — мягкая и чувствительная — и на ней ничего не стоит оставить синяк неосторожным касанием. Синюшный след выделяется почти черной кляксой на бледном как полотно, теле. Кейске думает — сильно странно будет коснуться рукой? Или прижать к столу, навалившись всем телом, огладить худые бока, рёбра, красивую спину. Или опуститься на колени — это смущающие, но — щёки обдаёт жаром — очень горячо. Сжимать пальцами бёдра, чувствуя в волосах руку, потереться щекой о живот, услышать тихий стон. Перед лицом возникает рука — Казутора щелкает пальцами, привлекая внимание, хмурится, смотрит своими большими глазами. — Ты слышишь? Пошли гулять, я устал тут сидеть, — он закатывает глаза, отбирая кружку и у Баджи, — Ещё час до собрания. Кейске подпирает голову рукой, наблюдая, как Казутора отпивает кофе — снова морщится, снова не нравится, но на место украденное не возвращает. За что шутливо получает кулаком в живот — совсем слабо, едва ли чувствуя касание. — Надо тебе гулять? Сам же жаловался, что голова болит, — не ворчать, не огрызаться он не может. Не умеет по-другому. Баджи так выражает привязанность, агрессивно и временами странно. Казутора понимает. — Тебе не в падлу дома сидеть? — произносит, опираясь ладонью о стол, наклоняется вперёд, почти нависает. Кейске шумно выдыхает, поднимая голову. — А тебе не в падлу где попало шароёбиться? Казутора отворачивается, обидчиво хмурясь — «что сразу то…» — по-детски дует губы и косится неодобрительно. — Мне скучно. — А мне весело. Точка. Разговор окончен. Мог бы быть, но Баджи знает Казутору половину своей жизни, поэтому когда тот ставит кружку в раковину и плетётся в сторону комнаты, уже заранее предугадывает, что выйдет он оттуда при полном параде — накинет сверху ветровку, то есть. В одной футболке осенью на улице задубеть — вообще не проблема, а Казутора так и вовсе мерзляк, с вечно холодными ступнями и синеющими губами. Кейске слышит шаркающие шаги и медленно поднимается, нагоняя у порога. … У игровых автоматов, выстроенных вдоль стены толпятся подростки — Баджи не помнит имён и половины из них — галдят, обсуждают громко то ли последние новости, то ли просто произошедшее за день. Он хмурится, поджимает губы — раздражают. Собрание закончилось полчаса назад, оставаться в этом месте нет никакого желания, но и Казутору, который потерялся где-то в толпе, оставлять нельзя. Они не поговорили. Свободный час шатались по почти пустым улицам, забежали в магазин за энергетиком — хватило лишь на один, делили на двоих — распугали особо наглую ребятню на площадке перед подъездом. Переругались в своей привычной манере, едва не подрались — Баджи в процессе снова поймал себя на откровенном залипании. Но ни слова выдавить из себя так и не смог. Решил — всё не так страшно. Пожевал губу, подумал ещё, посмотрел на Казутору — спокойного, витающего где-то в своих мыслях. Наверняка не таких, как кажется по выражению лица. Наверняка пугающих. Со спины прижимаются близко-близко, сцепляют руки в замок на животе. Кейске не дёргается — так может только один человек. Поворачивает голову в сторону — Казутора положил подбородок ему на плечо, привычно улыбаясь. В глазах эта улыбка отражения не находит. Он проводит носом по шее, шумно вдыхая запах, тихо говорит что-то — «…сделаю ещё кое-что и пойдем…» — и ныряет под руку, уходя куда-то вперёд, проведя с нажимом один раз по плечу. Баджи прикрывает глаза — не понимает что происходит в дурной голове. Он думает что так, наверное, было всегда. Думает — ничего нового. Казутора безумно тактильный, давно пора привыкнуть. Внимание привлекает громкий смех, Баджи смотрит и кривится неприязненно. На него посматривают карими глазами, щурятся, тянут мерзотную улыбку. Казутора стоит совершенно расслабленно, жестикулируют слабо, словно объясняя что-то и совершенно внимания не обращает на руку на плече. Обращает Кейске — та поглаживающими движениями опускается на предплечье, касается кисти, переходит на талию. Ханма кивает на некоторые слова, добавляет что-то и притягивает к себе ближе — словно в объятия — отпуская секундой позже, когда Казутора, бодает локтём в бок и отворачивается, махнув рукой. Он подходит к Кейске, утаскивая за собой на выход и говорит-говорит-говорит — много и громко. Баджи слушает в пол уха, сжимает до боли кулаки и притирается плечом к плечу. Баджи думает — «поговорить нужно». Потому что Казутора делает то же, что и всегда, а внутри взрывается что-то шумно и больно. И в голове помимо этой мысли сплошная пустота. А потом ловит взгляд — серьёзный и полностью осмысленный, и понимает — нет. Не нужно.