Чувство вины

      Иногда, после тренировок, когда сокурсники удалялись с площадки, чтобы приготовиться к ужину, Армин тянул время — по негласной договоренности с Эреном: этот обычай выработался у них сам собой. Он вызывался убираться на тренировочном поле или чистить клинки общего пользования и делал это почти каждый день, так что на курсе его быстро стали считать спасителем: после каждодневных многочасовых испытаний любой курсант чувствовал себя выжатым, как лимон, и только Армин добровольно оставался на тренировочной площадке, чтобы убраться. Каждый раз он действовал на чистом энтузиазме. Сокурсники, конечно, не знали истинной причины его внезапного приступа трудоголизма.       Наверное, в такие дни именно энтузиазм поддерживал в тонусе скудные остатки его энергии. И кое-что ещё — то, что заставляло задерживаться после занятий и Эрена. Иногда он помогал Армину сортировать инструменты и экипировку, и они шумно вздыхали там, среди рядов статичных снарядов, вскользь касаясь друг друга: рукой о руку, когда Эрен принимал у Армина собранные таблички, плечо об плечо, когда, перетаскивая общие приводы, проходили один мимо другого. Иногда они даже позволяли себе коснуться головами, когда наклонялись к земле за какой-нибудь завялявшейся штукой. В другие разы Эрен просто стоял, привалившись к стене корпуса, глядел на корпящего над уборкой Армина, и чувствовал в эти минуты слабое чувство вины, но был такой уставший, что не находил сил помогать.       С площадки уходили сокурсники, звали Эрена, чтобы уйти всем вместе. А он каждый раз отмахивался и говорил, что подождёт друга.       И всё это делалось ради двух-трёх минут, которые они могли позволить себе занять по пути с площадки или учебных кабинетов. Могли и больше, но не хотели рисковать. По территории корпуса всё время сновали курсанты или инструкторы — тут и там.       Идя с площадки на заднем дворе корпуса, они останавливались у наружной стены здания, там, где нет окон, пока поблизости не ожидались другие курсанты. И Армин припадал к каменной кладке стены, задирал голову: рот приоткрывался, глаза затуманивались — от одного только взгляда Эрена.       Всякий раз у них было всего две минуты, иногда три, и всякий раз они тратили их на касания — мажущие, губами и пальцами, мокрые от горячего дыхания. Эрен не такой уж высокий, но разомлевшему Армину казалось, что он нависал над ним, когда они целовались. Может быть, потому что ноги у Армина становились ватные. А может, из-за того, что Эрен всякий раз будто вырастал, становился шире в плечах — ведь это именно он держал Армина за пояс, не давая упасть от ощущений, а не Армин его. Просто Армин знал, что может на него положиться, а потому в минуты близости всегда чувствовал себя меньше, чем он есть.       Они целовались в спешке, и оба чувствовали под поцелуями то, как солона их пыльная кожа, покрытая высохшей испариной от выматывающих тренировок. Тяжело дышали, и Эрен старался успеть зацеловать всё, что только мог: нос и лоб, щёки и волосы, и, конечно, губы — это было всегда так мокро и по-родному, будто они целовали друг друга и раньше, много лет кряду, будто не начали делать это только в последние недели.       Было сложно отрываться друг от друга, но кто-то из них всегда брал ситуацию под контроль и призывал к реальности. Один из них шептал сбивчивое «Я не смогу больше, Эрен» или «Армин… я сейчас…», или что-то в этом роде, и тогда тот, в ком оставалось больше ясности, обрывал поцелуй: Эрен резко отрывался, делая шаг назад, иногда уходя прочь — чтобы не было соблазна вцепиться в Армина снова; Армин же сжимал Эрену запястье со всей силы — это всегда отрезвляло обоих.       В эти считанные минуты они пытались вместить всё. Порой Армину до досады хотелось, чтобы у них было больше времени или чтобы время остановилось. Иногда он мечтал о том, чтобы их поцелуи были дольше — те из них, которые они создавали для себя посреди вечера, по пути с тренировочного поля в казарму.       Хорошо, что их до сих пор никто не застукал: скорее всего, им ничего бы за это не прилетело, но и Эрен, и Армин прекрасно понимали, что им лучше держать отношения в тайне. Обоим казалось, что они будут в большей сохранности, если мир не узнает об их связи.

***

      Армин впервые заметил, что Микаса ведёт себя странно, вскоре после того, как Эрен открылся ему: за месяц до выпуска. Она стала мрачнее, а ещё — свирепее на тренировках. За этот месяц её усердие стало особо выдающимся: Микаса и прежде была лучшей на курсе, но теперь Армину казалось, что она жертвует своими силами слишком яростно.       Вечерами, выглядывая из окна просторного казарменного коридора, Армин замечал, как Микаса тренируется на снарядах для рукопашного боя. Она делала это после ужина, когда девочки и мальчики расходились по комнатам. В один из таких вечеров — в день накануне выпуска — Армин снова задумчиво наблюдал за Микасой из окошка. Тогда его особенно взволновала её прыть, и он, нахмурясь, отправился во двор, на тренировочную площадку.       — Откуда в тебе столько сил? — спросил Армин, опершись плечом о перекладину.       — А? — Микаса дёрнулась в сторону Армина — не заметила, как он приблизился. — Это ты…       — По идее, ты должна сильно слабеть от дополнительных тренировок. Ты же знаешь, дневные занятия просчитаны до мелочей. Как и их длительность. Зачем утруждать себя сверх меры?       Рассудительный Армин ожидал ответа, наблюдая за тем, как Микаса переводит дух. Она стояла спиной к нему, и её отстранённая поза встревожила Армина ещё больше. Ощущение тревоги лишь усиливалось от сгущающихся сумерек.       Наконец, Микаса ответила:       — В Разведкорпусе будет тяжелее.       — Микаса, ты… — тембр её голоса навёл Армина на невесёлые догадки, и он, сделав пару шагов, мягко повернул её за локоть, — …плачешь?!       Микаса не таясь всмотрелась ему в глаза. Её лицо действительно было залито слезами, хотя она и не рыдала. Армин сглотнул.       — Просто у меня болит голова.       «Обманщица», — подумал Армин с грустью. Когда это Микаса стала юлить перед друзьями?       — Немудрено, — тактично ответил он, отпуская её локоть. — Тебе бы отдохнуть.       — Нет. Ты не понимаешь. Мне надо знать, что я могу действовать на пределе собственных возможностей и что я могу продолжать становиться сильнее. Тогда я буду уверена, что для вас нет никого надёжнее, чем я. Потому что единственное, чего я хочу — это пойти за вами. И защищать вас. Армин, вы слишком дороги для меня, чтобы я могла допускать оплошности.       Армин ахнул. Не то чтобы её слова стали для него новостью. Напротив, он прекрасно знал, какой хороший друг их Микаса, но эта речь оглушила его. Ему стало стыдно.       Стыдно за то, что вступил в близость с Эреном: в ту минуту, когда он смотрел в решительные глаза Микасы, ему показалось, что он совершил предательство. А ещё он устыдился того, что не рассказал ей об их с Эреном связи.       — Ты… самый лучший друг, — Армин сказал это, потупив взгляд, тускло, но совершенно искренне.       — Я стараюсь им быть.       В её голосе Армин услышал дрожание и, вскинув голову, увидел в глазах Микасы новые слёзы. «Она знает» — подумал Армин, и из его глаз тоже полились слёзы — от изумления и стыда.       — Микасочка, — вскричал Армин по-детски и схватил её в объятия. Он сжимал Микасу так крепко, что она стала дышать натужно. Она тоже заплакала, тихо и неумело. — Прости! Прости меня. Мне так стыдно! — выдыхал он ей в волосы, продолжая неистово сжимать её руками, будто это могло помочь выдавить из неё прощение.       — Армин…       Её голос подействовал на него отрезвляюще. Армин отпустил её и вместо этого всмотрелся в глаза — он считал, что будет меньше виноват, если хотя бы сейчас покажет всю искренность, на которую способен. Он почувствовал себя эгоистом, впервые за этот странный месяц. Всё это время он был так окрылён, что до этой минуты даже не вспоминал о том, что в этих отношениях всегда были замешаны трое. Получается, Армин, ответив Эрену, предал Микасу?       — Что ты такое говоришь? — спросила она. — За это не нужно извиняться.       Армин отстранился от неё и постарался стереть слёзы. Он быстро восстановил дыхание, хотя ни капли не успокоился.       А ещё ему было не по себе от того, какой у Микасы ровный, холодный голос.       — Как же?.. — спросил он тихо, подавляя желание сжаться в комочек — от отстранённого вида Микасы Армину захотелось уменьшиться в размерах, так ему стало жутко. — Это я виноват. Я не должен был поддерживать… мне надо было думать головой.       — Армин, ты такой глупый. — Она с усталым видом потёрла переносицу. — Ты всё сделал правильно. Просто… Мы оба любим Эрена, но влюблён он только в тебя. Ты же знаешь это. Ты это всегда знал, с самого детства. Я знаю, что знал.       — Д-да, — подтвердил Армин дрожащим голосом.       — Эрен тоже дурак. Но наконец-то одумался. Я рада за него.       Армин вздрогнул — в голосе Микасы ему послышался холодок, но он понимал, что накручивает себя: Микаса никогда не язвит в серьёзных разговорах. Армин вздохнул:       — Почему я всё равно чувствую вину?       — Потому что ты не понимаешь главного. — Микаса вдруг положила руку Армину на плечо, и от этого касания ему стало спокойнее. Она перешла на шёпот: — Я его так сильно люблю, что для меня нет ничего дороже, чем знать, что он счастлив. Сейчас такое время, когда между людьми совсем не должно быть ревности или другой отравы, понимаешь? Так что я… — её голос задрожал, но она продолжила, взяв себя в руки: — Я хочу, чтобы ты знал. Эрен мне дорог таким, какой он есть, и я не хочу видеть в своей жизни другого Эрена. А наш Эрен влюблён в тебя. И если ему от этого хорошо, то и мне тоже.       А потом она заплакала — тихо, по-девичьи, закрыв глаза и слабо вздыхая.       Шёпот Микасы был таким тёплым и искренним, и Армин сразу понял: это не тот шёпот, которым тая́т слова от мира, а такой, которым говорят сокровенное. Микаса поделилась с Армином своей самой большой ценностью — тем, что занимало её сердце в последнее время. Так у них было всегда, и Армин тоже доверял ей самые большие секреты, а теперь между ними впервые появилась недосказанность — и всё по вине Армина, и оттого ему было ещё совестней. Но теперь всё становилось на свои места, и Армину не оставалось ничего, кроме как надеяться, что Микаса и впредь останется его самым любимым другом. После… Эрена.       От этой мысли Армин собрался окончательно и бережно обнял Микасу. Она, высокая и твёрдая от крепких сухих мышц, показалась Армину меньше, чем обычно. Микаса, положив ему щёку на макушку, плакала, и Армин чувствовал, как слёзы капают ему на плечо, увлажняя рубаху.       Собравшись с мыслями, Армин сказал ей на ухо:       — Всё равно прости. Ты заслуживаешь самой большой любви, Микаса. Было бы справедливее, если бы меня вообще не было на свете. Тогда Эрен обязательно полюбил бы тебя, потому что у него ничего не может быть лучше тебя. Если честно, я не понимаю, что он во мне нашёл.       Микаса отстранилась и судорожно вздохнула. Из её глаз перестали струиться слёзы.       — Ты ошибаешься.       Армин молчал, давая ей возможность продолжить мысль. Микаса утёрла щёки пыльным рукавом — на лице осталась грязноватая полоса. Она всмотрелась ему в глаза благодушным, печальным взглядом, и сказала:       — Он бы меня не полюбил. Влюбляются только в тех, кто спасает. В спасённых не влюбляются.       Армин нахмурился. Причём тут это? Он был не согласен с ней, но не осмелился спорить. Лишь проговорил:       — Но я же его не спасал.       — Ну… ты сделал даже больше. Ты всегда был с ним. С самых пелёнок.       Снова Армин мысленно не согласился с Микасой. Как же это так? Почему это «больше»? То, что он и Эрен выросли рука об руку, говорило лишь о том, что Армин был ему данностью. Как данность может быть ценнее спасения? Эти вопросы завели Армина в тупик, но он не стал ничего уточнять. Пожалуй, думал он, Микаса знает, о чём говорит и сама уверена в своих словах — так что Армин не собирался ей возражать. Но чувство вины так и не покинуло его.       — Так у тебя… не болит голова? — спросил он тихо, надеясь проявить хоть какое-то участие.       Микаса вдруг рассмеялась и потянула Армина к корпусу, взяв его за руку. Армин тоже улыбнулся, несмело; Микаса очень редко проявляла подобную нежность.       — Как можно на тебя сердиться?       — Микаса! — сказал Армин возмущённо. — Я же не маленький.       — Да, ты просто мой лучший друг, и я могу говорить тебе всё, что захочу.       Армин снова улыбнулся — когда Микаса шутит, это всегда добрый знак.       — У меня и правда болит голова. Но я не плачу, когда она болит.       — Да, я знаю. — Армин стиснул пальцы Микасы, вжимая в них всё своё понимание. — Ты вообще никогда не плачешь, когда тебе больно.       — Да прям. Забыл, как я ревела, когда мне в детстве на голову упала полка с бакалеей?       Армин посмеялся, но про себя подумал, что очень хотел бы, чтобы ушибленная голова была у Микасы самым большим поводом для слёз.       Дальше они ступали к казармам молча и по-прежнему держась за руки, и когда корпус почти приблизился, Армин осмелился задать ей ещё один вопрос:       — А как ты узнала?..       Микаса вздохнула и пробормотала:       — Да по взглядам вашим. Только слепой бы не увидел…       Армин вырвал руку из её ладони и в ужасе прижал её ко рту. Чёрт, а что, если все знают? Он круглыми от испуга глазами смотрел себе под ноги, на эмоциях опережая Микасу, и думал о том, что так нельзя. Надо будет сказать Эрену, чтобы поменьше поглядывал на него посреди дня…

***

      — Армин. Армин!       Армин проснулся от настойчивого шёпота. Его тряс за плечо Эрен, и Армин фыркнул спросонья, прищурив глаза. Он сориентировался быстро: заснул в столовой, прямо за столом, положив голову на руки. Значит, проспал он совсем немного — это только поспособствовало быстрому пробуждению.       — Чего ты… шепчешься? — пробурчал Армин, оглядываясь по сторонам.       — Не знаю. — Эрен вернул голосу звучность. Глубокую, уверенную звучность, которая так нравилась Армину. — Пошли. Я за тобой уже прибрал.       В самом деле — возле Армина больше не стояла его тарелка; вся столовая была почти пустая. Кое-где всё ещё сидели курсанты, тихо переговариваясь. До Армина долетали реплики о завтрашнем выпуске и о том, кто же войдёт в десятку лучших выпускников. Армина это вообще не волновало — он знал, что ему не нужно быть самым сильным или самым ловким, чтобы вызваться в разведку и быть с друзьями.       Они брели по коридорам, и в корпусе ещё не было тихо, как ночью — отовсюду доносились приглушённые голоса. Эрен нарушил этот тихий гам таким словом:       — Пошли.       — А?       — Пока все заняты.       — Куда… — Армин почему-то заволновался — и задел мыском одного башмака другой. В груди стало широко.       — На улицу.       — Зачем…       — Армин.       Армин лишь засопел в ответ, не желая примешивать к твёрдым репликам Эрена свой ослабевший вдруг голос.       На улице было светло от полной луны — как в ту ночь, когда Эрен ему открылся. У Армина в голове щёлкнуло от ощущения дежавю.       Он шёл за Эреном, и тот почему-то молчал.       — А я знаю, почему ты сегодня такой смелый, — заявил Армин по-прежнему тихо. — Потому что завтра выпуск, и назначать курсантам наказания никто уже не станет.       — Никто и не узнает.       — Да?       Армин почувствовал на запястье касание горячей руки, и Эрен осторожно повернул его лицом к себе. Они остановились на площадке для борьбы. Она граничила с лесной полосой, и здесь было очень хорошо спрятаться от лишних глаз. К тому же, думалось Армину, стволы деревьев такие массивные, к ним можно припасть всем телом и не будет жёстко…       Эрен снова показался ему выросшим. А у Армина колотилось в груди, и в горле дрожало. Он чувствовал, что эта дурацкая дрожь опять расползается по всему телу — её никак не укротить. Ноги становились ватные.       На этот раз Эрен сразу поцеловал его в губы. Армина трясло, он ничего не мог с собой поделать, и только схватил руками Эрена за локти, ощущая, как его глупая дрожь вбирается в Эрена. По лицу пробежалось горячее дыхание — это Эрен засмеялся, тихо и нервно, потом убрал волосы у Армина с виска и прижался губами к уху, шепча:       — Чего у тебя такие холодные руки?       — Потому что ты как скала. Сильный и ничего не боишься.       Эрен снова усмехнулся.       — Хорошо, что не как стена.       — Нет! — Армин с ужасом ахнул, подумав об этом жутком сравнении. — Ты могучий и вольный. А Стена непонятная и страшная.       — Тогда почему ты трясёшься? — Эрен провёл ладонью Армину по груди, с шершавым звуком нащупывая место над сердцем. Армина так трясло, и он не придал значения тому, что у Эрена тоже дрожит рука — решил, что ему это показалось. Эрен добавил сиплым шёпотом: — И стучишь так.       — Как?       — Сильно.       — Я… я… — от ощущения горячей ладони на грудной клетке Армин совсем потерял дар речи. — Мне… потому что…       — Хорошо, — успокаивал Эрен.       Он снова начал целовать — как днём, мажуще и повсюду. Чувствуя мокрые следы на носу, лбу, щеках, висках, Армин только ловил ртом воздух. Ему тоже хотелось целовать, но Эрен не переставал, и Армин боялся нарушить эту идиллию — идиллию касаний Эрена.       А потом Эрен как-то внезапно оказался на коленях, и от этого Армин пришёл в ужас. Всё то время, когда они шли сюда, он хотел сказать Эрену о своих тяжёлых думах, но не решался, а когда пришли, не успел. Теперь, чувствуя, как горячо становится на животе, на который Эрен дышал, приподняв рубаху и целуя, как над пряжкой ремня касаются кожи его вечно горячие пальцы, Армин совсем ослабел. У него подкосились ноги. Может, Эрен бы его удержал, но Армин схватил его за плечи и стал на колени рядышком.       — Эрен, давай не будем… сегодня, — прошелестел Армин ему в лицо и, не удержавшись, поцеловал — с судорожными вздохами и очень мокро от волнения, — а потом осел на землю, не желая больше туманить сознание — ни своё, ни Эрена.       — Почему? — спросил Эрен просто, убирая пальцы с пояска штанов Армина. Эрен уже тоже почти шелестел, и в ту минуту Армину как никогда захотелось услышать привычный тембр его голоса — твёрдый и гулкий.       — Потому что я боюсь.       Армин, конечно, слукавил. В те минуты не было на свете ничего такого, что он предпочёл бы Эрену, но его и вправду кое-что мучило — совсем другое. Он весь вечер не мог перестать думать о разговоре с Микасой, и чувство, что он виноват перед ней, так и не ослабло.       — Тогда хорошо, — проговорил Эрен и отодвинулся, усевшись под деревом.       Пусть наваждение сойдёт, хотя бы простым ожиданием. Иногда бездействие — это тоже хорошо.       В те минуты Армин решил, что будет мудрее ничего не говорить Эрену. Может быть, думал он, Микаса действительно права. И тогда меньшее, что он может сделать в тот вечер — это не смешивать своё чувство вины и близость с Эреном. Хотя бы не в тот день.