Юка

Боль во всём теле превратилась в рутину. Каждое утро десятки иголок протыкали места, где сейчас заживали шрамы. Юка аккуратно прикоснулась к ним, скользя пальцами по ранам, словно по дорогам на карте. На левом боку — стрела арбалета. Под ключицей — ожог от заклинания. Левая щека — удар меча. Под тонкой бледной кожей вены реками пересекали всё тело, жилка на шее выступила сильнее — водопад. Жрица медлительно оделась, не переставая смотреть в искажённое отражение в зеркале; она слабо верила, что жива. Одеяние мягко коснулось кожи, отливая белизной в темноте комнаты. Нитки вышивки выбились в местах, узор терял форму: листва поредела, птицы теряли перья, реки становились мелководными. Юка всё так же неспешно опустилась на стертые в кровь колени, начиная молитву. Босые ноги касаются отшлифованных досок, глаза устремлены в небо, окно открыто настежь. На улице ещё сохранилась девственная утренняя тишина — самая сладкая музыка. Молитва начинается и заканчивается одинаково — «Тернистый путь ведёт к звёздам». Первые лучи касаются сомкнутых глаз, когда Юка произносит последнее слово. Она открывает их, морщась на свет. Солнце диском прожигает горизонт. Облака, похожие на овечью шерсь, загораются ало-малиновым. Юка опирается руками на ставни окон, смотря на рассвет, и жадно вдыхает городской воздух. Пахнет росистой свежестью, железом и огнём. Запах огня снова жёг легкие. Вспышка. Макса охватывают языки пламени. Вспышка. Прорион падёт наземь, застывая навсегда. Вместе с ним застывает что-то внутри Юки: ближе всех к ней, как смешно бы не звучало, была именно эта груда металла и ответственности. Девушка мимолётно улыбнулась и сразу же поморщилась от боли. Проводя языком по внутренней стороне щеки, она ещё чувствовала вкус крови и стали. Это было последнее, что она ощутила, перед тем, как упасть замертво на песчаную дорогу, поднимая телом облако песка. Жрица плечом толкнула дверь своей комнаты и спустилась вниз по лестнице. Двадцать ступеней вниз, шестая скрипит. Она запоминала такие детали подсознательно, так как зрение подводило её — левый глаз слеп, правый плоховато видел. Коридор влево вёл в главный зал, откуда уже доносились уставшие разговоры ранних постояльцев. Стук приборов о тарелки, спешно сказанные фразы трактирщику, треск углей в камине — всё смешалось в хаотичный оркестр. Идя к выходу, Юка заметила знакомую копну волос, согнутую фигурку, маниакально мастерящую что-то — Макс. Девушка думала подойти к парню, но замялась, вспомнив их неудавшееся знакомство. Краска прилила к лицу, щеки моментально стали багровыми: что только не сделаешь под действием алкоголя. Макс так же сильно переживал потерю Риона. Каждому было не по себе, стоит признать. Компания пыталась это не вспоминать, каждый был увлечён своим, но мысль отдавалась в голове ударом молота о наковальню. Неужели можно было тосковать по кому-то, едва зная его? Юка оправдывала всё человеческим фактором. Эмпатия, не более. Она вспоминала, как после их авантюры мир на секунду застыл для неё. Ей не были интересны ни награды, ни распри Алтатиэль и Марка; она сидела, уткнувшись взглядом в пол, всё ещё ощущая божественную энергию в конечностях, и всю её направила на то, чтобы не завыть от чувства собственного бессилия. На столе перед парнем лежало сердце Кованного. Ненастоящее, искусственное, но, на удивление, такое живое, словно пульсирующее кровью. Была ли в нём душа и куда она ушла? В чьи руки? Попадёт ли её душа куда-то? Или она уже была отдана богине? Пропитанный алкоголем воздух таверны сменился городскими запахами. Гарва-крам. Само название звенит ударами сталь о сталь. Ритмично. Слаженно. Бешено. Каменные стены горами смыкались над головой, меланхоличная архитектура напоминала скалы: шпили были пиками, кварталы — горными массивами. По брусчатке со скрипом пронеслась тележка, везя железо в кузни. С той стороны уже играла привычная дварфийская музыка — лязг метала, треск жаровней, грубые, хриплые голоса рабочих. Сажа — снег летом. Спустя неделю она уже не режет горло, а кашель становится привычнее чихания. Босыми ногами Юка шла по каменным дорогам, думая о пшеничных полях и песчаных дюнах. Она словно могла чувствовать шершавые колоски в ладонях, мягкий гравий под ногами, холодный ветер, что развевает её короткие угольные волосы. Отец назвал её своим вороненком, мать — ласточкой. Юка помнила их смутно; они скорее были для неё детским воспоминанием, чем живыми образами. Мать — мягкая, ласковая, пахла мёдом и лавандой, руки нежные, словно бархат. Она часто обтирала настойкой из трав ноги дочки, когда она стирала их в кровь после долгой дороги, плела ей венки из полыни и полевых фиалок, тихо пела колыбельные под мириадами звёзд. У отца худощавые крепкие руки, которыми он вырезал из дерева фигурки и продавал на ярмарках. Девушка нащупала верёвочку на шее, на которой висел резной жаворонок — последний подарок от отца, перед тем, как она ушла в своё собственное путешествие. Жаворон на ощупь тёплый, словно живой, пара пёрышек привязаны к его шейке, в выемке глаза отливает цветом моря сапфир. Она словно смотрела не снизу, а сверху: небо было морем, облака — пеной, бьющейся о скалы. Песок взметнулся вверх, когда она без сознания упала наземь. Что-то теплое текло по лицу, шее, всему телу, боль вовсе не ощущалась. Ещё секунда, и она встанет. С каждым мигом она видела всё меньше и меньше. Глаза застилает черная сетка, спустя пару моментов она не видит ничего, лишь бесформенные лучи света. Гул в ушах напоминает пчелиный рой. Ещё мгновение — и тишина. Звенящая, как далекий перезвон колоколов. И больше ничего. Пройти пару одинаковых кварталов, между торговыми лавками, направо, налево — улицы вились виноградной лозой. Юка не привыкла подолгу бывать в городах, поэтому всё было новым для неё. Ритм слишком спешный, здания сделаны по одному шаблону, воздух душит и вдохнуть полной грудью и не закашляться кажется невозможным. Повозки, тачки, лошади — всё гремит громом по брусчатке. Спустя пару дней в Гарва-краме в голове вырисовалась карта, пускай и с белыми пятнами. Сейчас её достаточно, чтобы вспомнить путь к дому Кругарта. Завернуть за лавкой алхимика, влево, вправо, пройти по переулку, протиснуться между двумя балками, подняться по ступеням и выйти на площадь, которую ни с чем не спутать — дома обрамляли её шестиугольником, сточные каналы перекрыты решетками, а в самом центре раскинуло широкопалые кроны дерево. Ствол был настолько широким, что, казалось, это растение было старше самого города. Чуть дальше от центра площади — у Юки на мгновение перехватило дыхание — в контраст практичной архитектуре дворфов возвышался тотем Ишиллии: три метра красного дерева, ювелирно вытесанные барельефы, краски, ленты, травы. Девушка с благоговением прикоснулась подушечками пальцев к самого основанию тотема, нащупывая знакомую фразу. «Тернистый путь ведёт к звёздам». Все тотемы Ишиллии уникальные, нигде нельзя было найти одинакового. Одна лишь фраза эхом отпечатывалась у основания уже несколько столетий, а может, она всегда там была. Юка не слышала ничего. Не видела ничего. Мир накрыли темным занавесом. Конец пьесы. В театре задули свечи. Она силилась пошевелить рукой, но уже не помнила, как это сделать. Страшнее всего было не ощущать клокотание сердца в груди — ещё минуту кровь пульсировала в ушах, когда девушка концентрировалась на заклинании, пульс барабанил в висках, ребра сдерживали бешеный ритм, а сейчас ощущалась первозданное спокойствие без какого-либо движения. Утихнувший ураган или тишина перед бурей? В голове мимолётно пролетела мысль, что она мертва. Сухая констатация факта. Верить не хотелось, потому что смерть описывали иначе — свет в конце туннеля или хотя бы всю жизнь заново пережить. Юке не хотелось умирать. Сухая констатация факта. Не все дороги исхожены, не всем людям она успела помочь, не всё успела сказать. Она так и не нашла себя в своём пути. Разве не это заветная мечта каждого прислужника богини? Не просто кружить дорогами без цели, а именно искать себя, разбираться в мире? Юка не нашла себя. Если умрёт, то тогда уже точно не найдёт. От одной такой мысли стало обидно до слёз. Она попыталась пошевелить губами, произнося молитву, но это словно пытаться грызть чугун зубами. Девушка думала про родителей. Про их вагончик. Про то, как была вынуждена уйти, чтобы жить самостоятельно. Она думала про Ишиллию. Мимолётно возникает светлый образ матери, лавандовый запах, теплота жаворонка на веревочке. Два пера, сапфир вместо глаза. По телу пробегает дрожь, а вместе и с ней обжигающими волнами чувствуется боль от ран, словно к коже приложили раскаленный металл. Юка машинально вдыхает воздух, но вместо режущего песка её окружает легкий запах воды. Девушка открывает глаза, щурясь на свет. Вокруг не поле битвы, а лавандовое поле, через которое голубой лентой течёт речка. — Теперь я точно убеждена, что мертва, — сдавленно шепчет девушка самой себе, приподнимаясь на локтях. Всё тело отдаёт пульсирующей болью, почти что невыносимой — единственный признак того, что она всё-таки жива. В какой-то момент Юке кажется, что солнце в зените становится ярче и ярче. Отвести взгляд уже невозможно, свет проникает даже сквозь закрытые веки, остаётся только прикрывать лицо руками. Резкий ветер поднимает с поля стаю птиц, которые перекрывают солнце темным облаком против его света. В ударе крыльев она разбирает слова: «Как красиво твоё желание жить, Юка, — в голосе слышалась улыбка. — Передай его вместе с моим словом другим». Юка пыталась вспомнить, как дышать. От волнения руки задрожали, хотя она их не чувствовала. Ещё мгновение — и свет стал невыносимо ярким. Таким ярким, что слепил до темноты в глазах. Хлопот сотни крыльев сменился на удаляющийся топот ног. Солнечный свет — на вспышку пламени. Лавандовое поле — на усыпанное телами побоище. Два стука. Пауза. Три стука. Юка не понимала, зачем такая секретность, но Кругарт настоял, что их община ещё слишком молодая, чтобы позволять каждому встречному присутствовать на особых собраниях. Тема сегодняшнего девушке была непонятна — она не имела фактической власти над прислужниками, только была посредником между незнанием и уверованием. Кругарт же вызвался занять почётное место духовного просветителя, так как Юка вряд ли сможет заниматься таким во время своих путешествий вместе с новой компанией. Её дело — начать, но с контролем она бы не справилась. Двери никто не открывает, но в доме явно кто-то есть — окна снаружи сотрясаются из-за криков внутри. Не дождавшись приглашения, Юка толкает дверь, ожидая, что она закрыта, но та легко поддаётся, со скрипом открываясь. Первый и единственный этаж дома Кругарта — сплошные лабиринты. Семь комнат, половина из них пусты, переплетены в системе коридоров, в которых запутаться не составит труда даже для самого хозяина дома. Юка на цыпочках шагнула внутрь, прикрывая дверь. Коридор погрузился в темноту, только противоположная его сторона была освещена светом из соседней комнаты. Именно оттуда доносился грубый, раздраженный и незнакомый голос. Девушка вступила в гостиную, на секунду приковывая все взгляды к себе и прерывая любые споры лишь молчаливым присутствием. Незнакомец был только один — дварфийка с мягким лицом, пухлыми руками и светлыми, словно пшено, волосами. Внешний вид резко контрастировал с гневным голосом, и Юка удивлённо окинула взглядом комнату ещё раз. Раскрасневшийся Кругарт, опёршись руками о стол, тяжело и учащенно дышал; кончики его густых усов вздымались вверх при каждом вдохе, лицо покрылось багровыми пятнами, шея раскраснелась от злости. На софе, словно пойманный зверь, обхватив себя за плечи, тифлинг в сером балахоне прижимала бумагу с пером. При виде Юки, на лице девушки выступила тень улыбки, но спустя секунду она уже снова наблюдала глазами ребёнка за дварфийкой, испуганно и заворожено. Возле камина, перебирая угли, в монашеской позе сидел полуэльф. Точная его копия, брат-близнец, уткнулся в бумаги на столе и отрешённо перебирал их. Сноп искр вылетел из камина. Юка увидела морщинку меж бровей дварфийки. Женщина оценивающе окинула жрицу с головы до ног и, как показалось, осталась не впечатлённой. Напряжение в воздухе как будто можно было потрогать руками. — Как я понимаю, — голос у дварфийки грубый и звонкий, как раскат грома, — это мы вам обязаны постройкой, — она небрежно указала в сторону площади, — этого? — Это тотем. Дварфийка помолчала, ожидая ещё чего-то. В камине с треском зажёгся сноп искр. Шелест бумаги. Близнецы не делали ничего иного, как нарушали тишину. — Как красноречиво, — поправляя священный символ на поясе, дварфийка смотрела на девушку сверху вниз, несмотря на рост. — Как с такими ораторскими талантами у вас получилось убедить хоть кого-то поставить это подобие священного места не просто в центре города, а возле храма Эрдаша? Юка поморщилась, услышав имя знакомого божества. Вспоминились слова отца про то, что не во всех городах их религия принимается с распростёртыми объятиями. Иногда их встречают со сталью в руках и взглядах. Щеки Кругарта стали краснее пламени в камине. Слова — искры. — В который раз говорю, что тебя волнует не больше проблема вероисповедания, — мужчине стоило усилий не переходить на крик. — Твоя забота — то, что ваши прихожане выбирают другой путь. — Бродяжничество — это не путь, это варварство. Кругарт снова замолк, зверем наблюдая за жрицей Эрдаша. — Если вам больше нечего сказать, — она выразительно посмотрела на Юку, — то я думаю, мы сошлись на том, что в лучшем случае ваш акт прозелитизма не останется незамеченным. Я лично убежусь в том, чтобы этот варварский тотем не маячил перед глазами порядочных людей. Ставни окон открылись под порывом ветра, бумага со стола полетела вниз, листьями устилая пол. Очаг затух. Звук ударяющегося стекла в рамах испугал птиц. Те вихрем взмыли в небо. Удары десятков крыльев. «Покажи, чему я тебя научила». Юка бессознательно, словно кукла на верёвках, вплотную подошла к дварфийке. Неожиданно сильно для себя схватила её за плечо. Тонкие пальцы замком сомкнулись на синем одеянии жрицы. Та в недоумении попыталась вырваться из хватки, с каждым разом всё сильнее отдёргивая плечо. Костяшки рук Юки побелели, но та не могла ослабить хватку, даже если бы захотела. Руки чувствовались чужими, смотрела она на них словно со стороны. Кругарт сдвинул брови, не силясь подойти ближе. Тифлинг как будто впервые очнулась и теперь стояла во весь рост на софе, всё так же сжимая бумагу с пером. Мгновение — и через пальцы нитями начала струиться энергия, белым светом охватывая предплечье женщины. Воздуха в комнате словно стало больше, пахло не отсыревшими половицами и каминным углем; кожи коснулось еле ощутимое дуновение пшеничных полей и жар летней пустынной дороги. Дварфийка была готова закричать. Закричала бы и Юка, если бы губы словно не сдавили щипцами. Дрожь волнами прокатилась по телу женщины, глаза закатились, как в припадке. Она уже не вырывалась, а бессознательно повисла в хватке эльфийки. Кто-то из близнецов вскочил и резко, чуть не выбив стекла из окон, закрыл их. Свет заклинания мгновенно поблек. Юка убрала руку, словно ошпарилась. Она чувствовала телом под своим контролем, но пальцы дрожали от прилива энергии, сердце вырывалось из груди. — Что ты сделала? Кругарт не подходил ни к той, ни к другой жрице, держа серп наготове. Девушка помотала головой, не упуская дварфийку из вида. Тишина длилась несколько секунд; как ей хотелось, чтобы кто-то из близнецов снова её нарушил. Дварфийка, очнувшись, прикоснулась пальцами к вискам. Из левого уха текла струйка крови. Она обыденно смахнула её рукой, проверяя, не испачкала ли ворот одеяния. Тифлинг бесшумно соскочила с софы, движениями приподнимая бумагу с пола. Она прикоснулась к руке женщины и смотрела в глаза, ни говоря ни слова. Потом перевела взгляд на Юку. В нём читалась улыбка. — Эй, всё в порядке? — Кругарт пытался скрыть волнение в голосе. Дварфийка кивнула и улыбнулась. Её лицо словно стало моложе, светлее. Скептицизм пропал, женщина лучилась дружелюбием. Эта резкая перемена напугала Юку сильнее, чем если бы жрица позвала стражу. — Благословение милосердной богини успокаивает душу, — дварфийка повернулась к девушке, — а Вы несёте этот дар, миледи. Серп выпал из рук Кругарта, металлический звон колоколом прокатился по комнате. Тифлинг быстро зашуршала пером по пергаменту. В камине зажёгся сноп искр. Шелест бумаги. Юка сидела в своей комнате в таверне, обхватив колени руками. Свеча медленно догорала, квадратный свет луны полз по половицам. Холод с улицы пробирался из открытого окна, но девушка горела изнутри. Пальцы словно обожгло кипятком; она обмотала их повязкой, держала в настойке трав — безрезультатно. Ноющая боль, похуже шрамов. Порыв ветра задул свет свечи. Юка подняла голову, смотря на своё бледное, почти неживое лицо в отражении зеркала. Дварфийка с её светлыми волосами и веснушками, густыми, как яблоками на яблони, была полной противоположностью эльфийке. Юка пыталась отогнать образ её стеклянных глаз, которые смотрели словно сквозь неё, когда она приказывала ей возвращаться в храм Эрдаша и не беспокоить ни её, ни прислужников других божеств. Ты чувствуешь? Теперь ты можешь приказывать ей. Девушка помотала головой, отдавая тифлингу исписанную бумагу. Приказывать живому существу? Между бровями тифлинга появилась морщинка. — Юлисс, даже если это и было вмешательство свыше, то это не даёт мне права… Перо хаотично пробежалось по бумаге; если бы тифлинг могла говорить, в голосе звучала бы сталь. Как ты можешь сомневаться? Она и не сомневалась. Просто плыть за течением уже не удавалось, когда твои руки — канал божественной силы. После короткого совещания были понятны две вещи: во-первых, заклинание промыло дварфийке мозги настолько, что она послушно вышла из дома Кругарта, когда Юка приказала ей; во-вторых, религиозная проблема неосознанно была решена жрицей Ишиллии. — Пускай и не совсем традиционно, — Кругарт крутил в серп, неотрывно следя за девушкой, — но довольно эффективно. Тогда думаю, что на этом всё на сегодня. Близнецы ушли раньше всех с набитыми мешками — для сирот в городком приюте — которые они оставят под дверьми. Без меток. Без записок. Юлисс водила углём по пергаменту, вырисовывая спирали и круги. Своего рода медитация, как объясняла она. Движения гипнотизировали: это словно наблюдать за приливом. В главном зале таверны звонко разбилось стекло, послышались спешные шаги трактирщика и скрип половиц на верхних этажах. Юка не заметила, как квадрат лунного света сменился персиковыми линиями рассвета. Мысли похожи на рой, который она пыталась успокоить. Юка опустилась на стёртые в кровь колени, начиная молитву. Босые ноги касаются отшлифованных досок, глаза устремлены в небо, окно открыто настежь. Молитва начинается и заканчивается одинаково; она не успевает сказать последний слова, когда голос её срывается. Всё это — гнев или благословение богини? Если так, то почему вставать так невыносимо больно, почему руки жжёт, словно она держит их в огне? Почему ноша благословения камнем лежит на плечах? Она стоит у основания тотема, подушечками пальцев нащупывая знакомую фразу. «Тернистый путь ведёт к звёздам».