Ты вызываешь меня на танец

Яркие картинки, мерцающие, словно тысячи звезд, смешались в голове в одно огромное четкое полотно, и вместо каменных стен перед глазами явились десятки горящих свечей и множество гостей, чьи голоса будто слились в одну хаотичную мелодию. Альберт поморщился, будто выпитого вина оказалось слишком много и оглянулся, разыскивая что-то. Люди вились вокруг него точно змеи, давили одним только присутствием. Он был на одном из многочисленных приемов, которые создавались лишь для потехи аристократического эго и пустого хвастовства. Показать чужим людям красивую картинку счастливой семьи, а в стенах дома вести друг с другом, как незнакомцы, проявляя напускную вежливость в виде годами натренированной улыбки. Тяжело было выдавать себя за своего, когда по сути — ты здесь чужой. Альберту Мориарти ли не знать. Стоило приметить знакомую фигуру, как то, что он пытался найти, вдруг оказалось на поверхности, точнее, в другом конце зала. Человек, чьего внимания он жаждал, был занят, вероятно, важным разговором. Идея, внезапно вспыхнувшая в голове, показалась Альберту не то, чтобы хорошей, но было интересно, к чему она приведет. Альберт пригласил на танец миловидную девушку, бросающую на него взгляды с самого начала его появления, и сейчас без особого интереса кружился с ней в венском вальсе. Под пестрой маской, которая должна была скрывать лица каждого гостя, были заметны приподнятые кончики его губ. Однако почти никто не последовал требованию — различить человека под самой пестрой маской не составляло никакого труда — стоило лишь приглядеться. Девушка постоянно отводила взгляд, и, наверное, только поэтому она не заметила, что глазами Альберт Мориарти искал только одного человека. Для Альберта это ощущалось некой игрой, не имеющей четких правил, без победителей и проигравших, но приносящей странное удовлетворение — волнующее и одновременно вызывающее приятную дрожь. Когда взгляды его и «того» человека пересекаются, Альберт про себя усмехается и заводит будничный разговор с девушкой, переводя на нее все внимание. В планах Альберта было уйти сразу после танца, но что не сделать ради самого «Британского правительства», который одними глазами собирался скоро проделать в нем дыру. Впрочем, он этого и добивался, так что, когда танец подошел к завершению, Альберт отошел в другой конец зала, ожидая следующего действа, которое, непременно, должно было скоро начаться. Он не вздрогнул, когда на плечо осторожно легла чья-то рука, только еле заметно улыбнулся, повернувшись. Перед ним оказался мужчина в простой, но искусно сделанной маске, закрывающей половину лица. Чем-то напоминала своего владельца. Альберт немного наклонил голову, вновь подмечая, что даже голоса не надо услышать, чтобы узнать, кто перед ним. — Если вы еще не собираетесь уходить, то позволите пригласить вас? Его тихий голос затмевал смех и громкие разговоры остальных людей. Довольно интересный поворот на этом невероятно скучном мероприятии. Двое мужчин, танцующих вальс на каком-то знатном приеме в Лондоне — это поистине то, ради чего Альберт Мориарти мог бы ненадолго задержаться. — Только на один танец. Альберт медленно подал руку. Мелодия окутывала туманом сливающихся нот, растекалась, словно плавленое золото, по всему залу, поглощала так, что в один миг показалось — исчезли все люди вокруг и только они одни кружили в танце. Возможно, так было на самом деле. Альберт не обращал внимание ни на что, кроме чужой руки, аккуратно лежащей на его талии, и не замечал ничего, кроме светлых глаз, в которых он не прочь был утонуть. Звуки скрипок постепенно стихали, пока не превратились в едва слышный струнный шепот, а вместе с ними туман, казавшийся до этого еле видимым, постепенно заполонил все вокруг. С холста исчезали смеющиеся гости, растворялись, будто звездная пыль, последние сыгранные ноты.       Ночью в одной из башен Тауэра горит свет. Альберт открывает глаза, оказываясь сидящим на жесткой кровати. Маленькая комната освещается колеблющимся пламенем истекающей воском свечи. Каждый раз все заканчивалось одинаково. Альберту казалось, что вскоре он потеряет и так призрачную грань между реальностью и больными иллюзиями в голове. Чьи-то холодные пальцы поглаживают его щеку, случайно задевая кончик губы. Он не перепутает это касание ни с одним другим. Альберт никогда не признается даже себе — но он нуждается в них, в нем. Только с этим человеком Альберт забывается, кидается в омут с головой. И давящее прошлое рядом с Майкрофтом перестает существовать, а пугающее будущее, кажется, никогда не настанет. С Майкрофтом Холмсом есть только настоящее. С каждым его поцелуем Альберт будто дышать заново учится, потому что целовать Майкрофта — как дышать, но он предпочел бы задохнуться, чем продолжать испытывать эту отвратительную бурю чувств. Как бы Альберт ни пытался, а все его существо подсознательно тянулось к чертовому Майкрофту Холмсу — пытаясь забыться в иллюзии, созданной словно мираж в пустыне для умирающего. Но подобным искрам нельзя вырываться наружу. Не потому, что их отношения, по сути, запретные — Альберт просто считал себя недостойным того, что хотел ему дать Майкрофт. Эти отношения, чем бы они ни были, не могли кончиться ничем хорошим. — Ты слишком громко думаешь. Голос разбивает хрустальную тишину. Холодная улыбка расцветает на бледном лице, Альберт смотрит блеклыми зелеными глазами на трепещущий на столе огонь свечи. — Когда-нибудь тебе надоест. — Твои волосы отросли. Майкрофт отстраняется и дает ему стакан с водой, который Альберт машинально принимает. — Зачем вам это, мистер Холмс? — Попрошу принести завтра новых газет. Стакан со звоном падает куда-то на пол и острые кусочки стекол разлетаются к ногам Майкрофта. Альберт просто устал надеяться, что боль уйдет, а солнце вновь засияет той самой детской улыбкой между церковных витражей и запаха ладана. — Майкрофт. Острие пронзает наступившую тишину и в груди что-то сильно сжимается, а обычно прямая осанка опадает, будто нескончаемый поток мыслей тяжелым грузом лег на его плечи. Альберт качает головой, наконец-то, поднимает взгляд, и в нем Майкрофт видит отчаяние, переливающиеся темно-зеленым вместе с сожалением и вопросом: «почему ты не оставил меня?», и мнимая просьба сверкает в них: «не уходи». Тусклый свет рассеивался за спиной Майкрофта, и он может только смотреть на него — такого изломанного, без возможности собрать все детали мозаики. К сожалению, Майкрофт не тот человек, не самая важная деталь пазла, но в его силах соединить хотя бы часть из них. Майкрофт понимает эти судорожные попытки отстранить от себя, выстроить стену и напугать тьмой, но помимо тьмы он видел в нем что-то еще и чувствовал нечто такое, что никогда себе не позволял, то, что сумело расплавить когда-то каменное сердце. По-видимому, это семейная черта Холмсов — видеть в людях что-то помимо тьмы. — Ты ведь сам знаешь, нужно ли говорить вслух? Альберт тяжело вздыхает — не сейчас. Может быть, через какое-то время он попросит произнести их. Так много раз, чтобы точно убедиться, что это не созданная в голове иллюзия, ловко склеивающая разбитую реальность. — Эти отношения могут разрушить вашу жизнь. — Я Майкрофт Холмс, вряд ли что-то кроме падения Британии может разрушить мою жизнь. Альберт улыбается, кажется, впервые за долгое время по-настоящему. Майкрофт аккуратно берет его руку, поднимая, и прижимает ладонь Альберта к губам. Если это тоже иллюзия, то Альберт не против остаться в ней навсегда.