Дно твоей комнаты

Остывший песок ощущается так привычно под босыми ступнями, будто Сатору оставался здесь долгое время нисколько ни взрослея. Нагретая за день вода добирается до ног и заставляет поморщиться от пощипывания из-за небольших ранок от мелких ракушек. Он выдыхает влажный воздух и не спешит заполнить легкие снова, терпит, чтобы вдохнуть уже с осознанием чужого присутствия. Оно ощущается на молекулярном уровне, плоскость прогнется с первым его вдохом, но ведь он больше не дышит? Сатору буквально слышит, чувствует, как Сугуру, с дурацким прищуром, улыбается, как самый невинный на свете маньяк, и одним своим обездвиженным присутствием создаёт чёртову чёрную дыру, вливаясь и выливаясь во всё, что только можно, жрёт материю и Сатору задумывается: «Кто еще кого убил?». — А неплохо ты устроился в аду, — говорит так, как говорил бы всегда. Как сказал бы Сатору любой эпохи, любого измерения. Солёный ветер колышет листву на персиковых деревьях, растущих вдоль прибрежных домов, добирается до черных волос и приносит с собой запах настолько въедливой необратимости, что Сатору никогда не сможет соскоблить его со своей кожи. Ни в даже следующей жизни. Приносит воспоминания о влажных ладонях и горячем шёпоте на ухо: «Сатору, Сатору, Сатору…» Сатору опускает голову и смотрит на свои пальцы, сжимает и разжимает кулаки. Ими хочется привычно дать по морде, можно сломать нос, а затем завести руки за голову, сжать волосы у корней и пободаться лбами, целоваться, повозить лицом по холодному песку с мелким ракушками, сжимать сильные плечи. Хочется сделать хоть что-то. — Нам уже по двадцать восемь? Сугуру красивый. У него смуглая кожа и есть морщинки под нижним веком. Бывает, что время от времени Сатору хочет перестать видеть, надеется однажды выдавить свои глаза. И он сейчас точно не плачет, нет. Это его душа рвет себя на части и падает слезами на песок, на руки, стекает по щекам его и тонет в ладонях, когда он прижимает их к лицу, в надежде раздавить себе голову. Он просто не сможет разрешить себе такую необходимую слабость, эту блажь. Ведь с первой слезой сильнейшего, настанет последний день человечества. — Мне, — Сатору садится прямо туда, куда вода добирается совсем скоро, пропитывая одежду. Море солью дышит ему в лицо и сушит кожу. Сугуру валится где-то рядом. Кажется, туда, где остались последние крупицы единства Сатору с самим собой, и кислород в могз поступать точно перестает. — Грустно, — ненадолго замолкает, — понаблюдать за тобой с небес не вышло, — и Сатору оборачивается. В голове активизируется работа аж пяти областей сразу. Он травится всеми своими мыслями и гормонами вперемешку с нейромедиаторами, которые сам же и вырабатывает от одного только чужого существования. А закат был ал и равнодушен, он грел мёртвые руки. Сатору сел сверху и Сугуру смеётся. Ладонями прикрывает рот и изламывает брови, так, как делал это раньше, ещё в школе. Или перед смертью. На щеках его проступает самый здоровый румянец. Такой же красный, как смотрящее на них солнце и кровь на передних зубах. Годжо не успевает удивиться тому, что прокусил Гето губу и бодает его лбом, лижет дёсна, делает круговое движение бедрами, кусается и слышит переходящий в шепот стон: — Сатору. Приятно стало до ломки в костях, или же ломит из-за рук на его спине, успевших залезть под одежду и сжать в тиски. Сатору трогает везде, до чего может дотянуться, а Сугуру хотелось брать целиком и всего сразу. Мечтая сдавить горло, Годжо сдавливает член через ткань, выбивает из Сугуру шумный вдох сквозь сжатые зубы и мокрый, ставящий на колени, взгляд. Будь он волен, без сожалений бросил бы к его ногам все восемь миров, все закаты с небесами и пал бы лично, хоть бы по голове погладили эти мёртвые пальцы. Сугуру молчит и только смотрит, глотает все исходящее из недр Сатору желание отдавать и отдает в ответ себя с двумя тысячами проклятий впридачу. — Просто дай мне возможность поверить, что это не сон, ладно? Внутри что-то обрывается. Необратимо исчезает в синей, стонущей бездне сознания сильнейшего, сверкая в глазах отражением сокрытых страданий бессонными ночами с криком о помощи фразой: «Я в норме». В его глазах отразилась вся суть его мироздания, суть Сатору Годжо — улыбка убийцы по имени Гето Сугуру. — В твоей квартире ждет незаконченный спор, ты помнишь первопричину? — Сугуру прижался губами к плечу и шумно задышал, когда рука на его члене ускорилась, прошептал, — А еще я забыл у тебя сигареты. Дыхание Сугуру отдалось внутри эхом бурлящей крови, и Сатору пропускал его через себя, пускал по венам своим, затем через сердце и прямиком в мозг, давая себе сильнейший, почти наркотический трип. С Сугуру не получалось по-другому, по-нормальному. — Похоже на него, — Сатору перестаёт надрачивать, слезает с него и тянет на себя, усаживая уже на своих коленях, — а теперь двигайся. — Мы даже одежду не снимем? Так похоже на тебя, — передразнивает. Кусает поцелуем губы и трется бедрами, проходясь прямо по члену, закатывает свои глаза и Сатору моментально кончает, — да, очень похоже на тебя. — Я не хочу…- он сглотнул, — чтобы кто-нибудь видел его тебя моими глазами. Потому что просматривал его насквозь, разглядывал со всех ракурсов, видел во всех триста шестидесяти градусах и с любого угла одновременно. Он огладил рёбра, спуская руки на талию, наблюдая, как Сугуру хмурится и закрывает глаза, затем провел ими дальше к ягодицам и сжал, прислушиваясь к тому, как у Сугуру не бьется сердце. И вдруг проникся осознанием: «Да, совсем не бьется. Точно нет. Совсем». У Сугуру руки по локоть в крови и, кажется, в глотке у Годжо. А еще тяжелая депрессия и он буквально труп. В мозг Сатору неожиданно проникает осознание: они сейчас там, на дне его комнаты. Пропуская длинные пальцы меж черных, длинных прядей, Сатору клянётся, он чувствует, что не сможет больше. И все чувства, которые мир испытал за историю, за вечность, все мгновения, обрывки разговоров, воспоминания и суть сужается до черного зрачка темных, как сам мир, глаз. И он растворяется. Позволяет себе отпустить Сугуру и перемешать себя с этим, живущем слишком долго внутри сильнейшего. — Полюби меня так, как не полюбил меня он. Мир все же содрогнулся с первой слезой сильнейшего, а Сугуру влюбился с первой слезой Годжо Сатору.