every day is a lullaby

Будет дождь – ясно-понятно по тому, что Незуко говорит «небо свинцовое», а так бы он один чёрт не понял – цвет бы не разобрал, и запаха этого преддождевого не уловил бы тоже – ноябрь, простуда, слякоть, и слизью забитая носоглотка , но Незуко ему сообщает, опять-таки, полусонным полушёпотом повторяет «небо свинцовое», и закрывает глаза, подкапывает под себя освободившуюся часть стёганного одеяла – жмётся к получившемуся кому да прячет нос в тканевых складках – у неё это, как у кошки, прогнозирует погоду – будет дубарь. Холодно. Ледяной дождь прошивает швейными иголками по голой коже – Незуко ни про дождь не соврала, ни про минусовую погодку – Санеми высовывает в открытое окно руку, а затем, перегибаясь через раму, голову – Санеми, конечно, человек в плане селфкера ограниченный, можно-нужно сказать даже – один из самых ограниченных на земле – и поэтому холод, обостряющий все органы чувств так же хорошо, как и незатейливую простуду, ему нипочём, вот только. – Дует. – Спи. Закрывая таки окно, он отвечает невпопад, точно так же, как невпопад стучат его зубы – клык на клык не попадает, вот тебе и невосприимчивость к погодным изъёбкам. Незуко, естественно, не спит, вместо этого она говорит, что он ледяной, и пищит, когда он прижимается своей мокрой бошкой к её голому плечу, Незуко вытирает наскоро эту самую бошку стёганным одеялом, и меряет температуру лоб об лоб. – Да хуй со мной что будет. – А если будет? Говорить так – когда она всё ещё держит за затылок и пытается держать зрительный контакт – немного странно, но ладно уж, Санеми сам с заёбами – демонстрировал только что (а ещё – когда начищал старое оружие, глядя на него слишком пристально, а ещё, когда лил кипяток себе на руки, делая утренний чай, а ещё, когда чинил крышу без подстраховки, а ещё, когда пускал себе кровь, будто случайно, будто не рассчитал, что не нужно впиваться ногтями в вены так сильно, чтобы просто почесать комариный укус). – Если не жалеешь себя, то меня, пожалуйста, пожалей. У меня так никого не останется. – Слишком много шума. В насмешку – гремит гром. От молнии прошло секунд восемь, а, значит, гроза отдаляется. Новая молния. Он смотрит в чужие глаза в момент белой вспышки, и видит только чистый страх и беспокойство, а потом до грома проходит целых десять секунд. Этого времени более чем хватает на то, чтобы ответить «хорошо» и лечь рядом, но этого времени недостаточно, чтобы унять тремор от всё ещё не отпускающей хватки тех ледяных игол и слов Незуко о том, что у неё никого не останется. Но ладно уж. Ладно. Санеми обещает себе, что до следующей вспышки обязательно найдёт слова, которые звучат чуть честнее и убедительней, чем «я не буду страдать хернёй и трепать тебе нервы понапрасну». Лишь бы гроза не закончилась прямо сейчас.