Миллион свечей

- И когда Он снял шестую печать, я взглянул, и вот, произошло великое землетрясение, и солнце стало мрачно как власяница, и луна сделалась как кровь.И звезды небесные пали на землю, как смоковница, потрясаемая сильным ветром, роняет незрелые смоквы свои.И небо скрылось, свившись как свиток; и всякая гора и остров двинулись с мест своих. И цари земные, и вельможи, и богатые, и тысяченачальники, и сильные, и всякий раб, и всякий свободный скрылись в пещеры и в ущелья гор, и говорят горам и камням: падите на нас и сокройте нас от лица Сидящего на престоле и от гнева Агнца; ибо пришел великий день гнева Его, и кто может устоять? Хриплый полу-крик полу-плач местного блаженного вырывает молодого мужчину из яркого мира зелёно-голубой мозаики, побуждает стыдливо скрыть лицо за россыпью смоляных кудрей, чтобы никто не увидел мерцание отвращения в его глазах. Рахамиэль старался быть терпимым к людям. Заставлял себя не судить их. И этого человека в том числе. Он не знает, как тот прожил свою жизнь. Был ли он всегда безумен? Или некогда в его жизнь постучалась Ата, уведя с собой в долину бедствия и безрассудства, где он столкнулся с Лиссой и пал жертвой её чар. Бешеная и безумная богиня увела своего очередного избранника в царство своей матери. В царство вечной ночной тьмы Никты. Ему ли судить? Ему ли, чья жизнь – многоцветье и яркие пятна на пальцах? Картины, и стёкла витражей? Порой, его персональная Анат осуждающе смотрела на него. Да, у него у самого свой мир. И не злит ли его то, что крики этого несчастного уже который день стоят над всей Храмовой горой, когда в его руках хрупкие частицы красоты требуют и зовут его, чтобы стать частью золотоглавого Купола Скалы. В кармане знакомо завибрировал телефон. Его возлюбленная Афина, дивный подарок судьбы, поблизости. В госпитале Сэнт-Луис. Тёмный взгляд Рахамиэля опасливо скользит по полупустым улицам. Ныне церковь опустела. Лисса вступила в свою власть, подарив миру безумное забытье. Вспышка эпидемии бешенства привнесла в размеренную жизнь его богини новые сложности. Он ещё на подходе к госпиталю может услышать сухие щелчки затвора и громовые раскаты выстрела. В часовне госпиталя тихо, в отличии от палат и коридоров. Все молитвы перенеслись туда. Оплывшие свечи с почерневшими фитилями и увядшие бело-розовые цветы тюльпанов и гвоздик в вазах. Вся скорбь тяжести настоящего времени отражена в этой пустоте. Он видел тяжесть новой болезни. Ужасающие свидетелей психозы, параличи, обнажающие пугающие оскалы, безумная сила, с которой болящие кидаются на людей. И их глаза. Такие чёрные, будто бездна глядит на тебя. С кровавыми прожилками сосудов, от которых белизна глаз уподоблялась оку бури, грозящему поглотить всё за его пределами. Было ли что-то страшнее обезображенного болезнью лика? Рахамиэль сказал бы, что страшнее – нет. Отвратительнее – да. Разлитая по венам густая почерневшая кровь вспучивала артерии, пробиваясь через белую кожу, расползаясь паутиной по телам бешеных, привязанных к койкам по палатам, что не узнавали ни своих родных, ни любимых. И его прекрасная Нейт в эпицентре этого ада на земле. Темные волосы рассыпались из пучка и лежали поверх песочно-зелёной формы «каракаль» с метками самаль у локтей и с «Тавром» в руках. - Как ты? Заданный одновременно вопрос, столкнувшись в воздухе, разбил звенящую тишину и испуганное напряжение. Серые глаза Фрайде чарующе засверкали после облегчённого выдоха. - Несмотря на происходящее вокруг. Да, я в порядке. - Я не сомневался. Просто эта внезапная вспышка бешенства. Она многих выбила из привычной жизненной колеи. В тяжёлые времена трудно думать о том, что когда-то человечество пережило испанский грипп, чуму и считало оспу непобедимой болезнью. И в городе некоторые сеют панику. Но разве с моей прекрасной и сильной самаль может что-то случиться? Нежная улыбка осветила посеревшее от усталости лицо Фрайде. Её Рахамиэль – натура творческая и, порой ей казалось, слишком уж оторванная от реальности. Слышал ли он выстрелы на подходе к госпиталю? Наверняка. Слышал ли он удушающий своей густотой медный запах крови в этих стенах? Конечно же да. И снова – да. Он предпочёл закрыть глаза на пугающую действительность и принять то, что разрешено говорить. - Бояться нормально, милый мой. Умный человек боится всегда. Страх – начало пути не только к поражению. Смени направление и пройдёшь дорогой осторожности. И если придёшь не к победе, то к выживанию уж точно дойдёшь. Маленький резной серебряный крестик с голубым топазом в центре показался над сбитым воротом формы. Его подарок на первую годовщину свадьбы. Рахамиэль подарил его своей любимой Фрайде, чтобы её хранила не только его любовь. Красивый жест против самой Фрайде, что сама защищала его и свою страну. - Просто мы все напуганы, Фрайде. Бешенство - это же не грипп, что летает в воздухе несколько раз в год и не знает преград. - Бешенство тоже преград не знает. В том смысле, что лекарства от этой болезни нет до сих пор. Не успел вовремя ввести вакцину - и твой путь на земле закончен в страшных муках. - Я понимаю. Так всегда бывает, когда происходят некоторые изменения в привычной жизни. Не самые положительные. Не всегда можно предугадать, чем закончится путь перемен. В шторм хочется достичь спокойной гавани и чтобы маяк надежды указал в неё верный путь. Красивое лицо Фрайде, всего мгновением назад сияющее доброй улыбкой, померкло, отобразив печать смятения и сомнения. - Маяк надежды, да? Огни на маяке зажигаются в часы темноты. Это их предназначение. Знаешь, немного пугающий символизм. - Обычно тебе не свойственны подобные настроения. Ну, когда ты подхватываешь мои аллегорические дуэли. Ты точно в порядке? - Да. Просто всё так неожиданно. И именно в такое время наши старания увенчались успехом. Никогда до этого не думала, что скажу про свою беременность, что она наступила не вовремя.