Шавка

      Чертыхаясь про себя, майор Громов летит по ступенькам серенького старенького домищи, который, видимо, пережил революцию, Великую Отечественную, но вряд ли переживёт кутёж современной питерской интеллигенции и невежество чиновнического аппарата. Перелетает через две ступеньки сразу, длинными ногами разрывает воздух. Вызов на самоубийство. Жмуриков Игорь с детства боялся, только, когда вырос в уважаемого дядю мента полицейского, детский страх пришлось засунуть на задворки сознания.       До квартиры на восьмом этаже со звучным номером шестьсот шестьдесят шесть майор долетает быстро. Новый рекорд, в прошлый раз его занимали разговорами пенсионерки с третьего. Врывается без стука — бирюзовая дверь не заперта; как по наводке бежит из прихожей в кухню, будто не в первый раз ему приходится здесь бывать. Картина маслом: с потолка в петле свисает парень, чьи рыжие волосы в свете уличных фонарей вечером кажутся светящимися изнутри, как и бледная мертвецки кожа. Тело покачивается будто от невесомого ветра, пока Громов быстро нащупывает ладонью выключатель и щёлкает давно пожелтевшей кнопкой.       — Разумовский, ну твою мать, прекращай бабок из дома напротив пугать!       — И тебе добрый вечер, Игорёк, — отзывается на бурное приветствие «висельник». — Чай будешь?       — Ты сначала вылези из своей петли, — мужчина отодвигает стул и опускается, трёт ладонями лицо.       «Труп» с явной неохотой скидывает с шеи петлю, заранее поставив одну ногу на столешницу и держась за верёвку, грациозно ступает на скрипучие половицы. Подобное поведение вызвало со стороны майора явное отвращение:       — Ногами на стол, фу.       — Скатерть всё равно стирать, да и в нынешних реалиях слово «этикет» скоро станет архаизмом. Так что, Игорь, ты у нас вид вымирающий — persona moratas .       Рыжеволосый выбирает из внушительного ассортимента чаёв ромашковый, готовится засыпать его в заварник, пока на плите глухо кипятится вода. Разумовский помнит, что Игорь пьёт чай без сахара, как и отец. Он тоже прибегал к нему домой: находил с порезанными венами в ванной, откачивал от смертельных (для людей) доз таблеток, вытаскивал из петли, дёргал обратно в квартиру с раскрытого на балконе окна. С грустным вздохом Сергей понимает — сын перенял от отца и это, жаль, что посмертно. Чайник заливисто свистит, оповещая о вскипевшей воде брызгами, которые льются то на плиту, то на пол.       — Ты ещё гостей ждёшь? — спрашивает Игорь с ухмылкой, наблюдая, как Серёжа матерится от кипятка, попадающего на мертвяцкую кожу рук. — Зачем так много накипятил?       — Затем. Соскучился. Пока весь заварник не выпьешь — домой не пущу.       Разумовский ставит перед Игорем фарфоровую чашку с цветками розовых лилий, себе ставит высокий бокал. Пробирается к холодильнику и выбирает пакет крови посвежее, чтобы составить компанию майору в их импровизированном чаепитии. Красная жидкость стекает по стенкам бокала, оседает на глубине. Подобное у Игоря не вызывает отвращения, только лёгкую усмешку.       — За тебя, mon cher, — Серёжа подносит бокал ко рту, мелкими глотками осушая бокал, после чего сыто шипит, являя окровавленные клыки, а после возвращается к будничной беседе. — Как дела у Юлечки?       — Бегает по работе, как ужаленная. Там интервью, тут ЧП, здесь «ой, Игорь, подбрось меня, срочно надо». — Громов флегматично отпивает ромашку, вздыхает. — Хочу подгадать под её отпуск, может вместе рванём в Лазаревское, помаринуемся в отеле, в водичке поплаваем, магнитиков родне привезём. Тебе надо, кстати?       — Почему бы и нет, холодильник у меня скучный.       — Не скажи. Если знать, куда смотреть.       Оба смеются. Серёже нравится Игорь, Игорю нравится Серёжа. Отец много про него рассказывал, сначала Громов воспринимал его как героя сказок. Очень страшных сказок. Как оказалось, вампиры не такие уж и жуткие. Странные, порой очень забавные, порой тоскующие. Чем-то похожи на стариков в молодых телах. Громов судил только по Разумовскому, он — его единственный знакомый вампир, который человеческими способами пытается покончить с собой, слушает музыку с пластинок, пьёт (почему-то) вино так же часто, как и кровь, а порой гораздо чаще. Слишком человечный для вампира, слишком вампиристый для человека. Хипстер, которому немножко за сто.       Разумовского всегда привлекала жизнь людей, он старался оставаться наблюдателем в ней, хотя профессия хирурга обязывала быть активным участником человеческого социума. Как никак, с таким стажем, как у него, никого не сыскать: пройти обе мировые войны, революции, побывать в горячих точках. Через его бледные руки прошли поколения, его костлявыми пальцами тянулась вековая нить от деда к отцу, от отца к сыну, которой он зашивал раны. Сергей испытывал к людям даже зависть. Когда твоя жизнь конечна, любое событие ощущается куда ярче. Он проклинал своё вампирское нутро.       Доходило до того, что в один момент Разумовский явился к хранителям и потребовал собственной казни.       — Мы знаем, что вы очень…расстроены смертью вашей жены, Марго, — низенький старичок с волнением в голосе и движениях вытирал платочком лысину, пытался сохранить участливое лицо, которое в судорогах принимало вид то опасливый, то взволнованно-истеричный, — но мы по закону не имеем права казнить вампира. Даже е-если это его воля, Сергей… Как вас по батюшке, родненький?       — Просто Сергей.       — Сергей, хорошо. Так вот, мы можем казнить вас только в том случае, если вы убьёте человека. — хранитель снова вытирает лысину платком. — Таков закон.       Казалось бы, так просто. Убей любого человека. Сергей достаточно тварей и мудаков за жизнь повстречал, таких, что иногда могла дрогнуть рука, но привитое с пелёнок милосердие и мягкость, на первый взгляд, саркастичного и едкого характера не позволяли Серёже даже подумать об убийстве. Он мог сколько угодно представлять собственную смерть, но жизнь другого существа ценил куда сильнее собственной.       В вампирском обществе Сергей Разумовский слыл и «человеческой подстилкой», и «недовампиром», и «беззубым». Подобные замечания и насмешки утихали только в момент, когда оголодавший вампирский бомонд стучался во все двери, звонил, писал, умолял о крови, которую Сергей незаметно таскал из больницы. Ему становилось тошно, что контролировать лицемерное общество приходилось только голодом, будто свору голодных животных.       «Мнят себя сверхлюдьми, а по факту не лучше бездомных шавок. — думал в такие моменты Серёжа. — Ещё что-то про оборотней говорят.»       — Хорошо посидели, Серёж, — Громов встал из-за стола, потянулся. — За чай спасибо.       — Приходите на выходных с Юлей. Вы, кстати, про детей ещё не думали?       — Не думали.       — Ничего, и не в такой бедности дети росли. Сейчас у вас вообще не на что жаловаться.       — Думаешь, стар я стал, надо новую смену растить, чтобы из петли тебя вытаскивал? — Игорь поправил кепку и протянул ладонь Серёже, который мыл посуду. — Бывай, жмурик.       Сергей пожал ладонь майора на прощание:       — До скорого, товарищ майор.       Уже в прихожей, возле двери Громов замешкался, будто хотел сказать Сергею что-то серьёзное.       — Знаешь, мне Юля недавно такую штуку рассказала. Она книжки по психологии читает. Херню всякую, если честно, но, говорят, от депрессии домашние животные помогают. Ты б собаку завёл, может, жизнь веселее станет.       — С собакой гулять надо, мясом её кормить. Да и они привязываются очень, жаль мне этих животинок. Потом ещё хоронить придётся, а от каждой плохой мысли собаку заводить — это мне целый питомник нужен, к нему в довесок ещё кладбище.       — Ну, что ты опять мрачноту разводишь. Думай позитивнее. Если б не прогулки с Мухтаром в пять утра я б уже того. Эх, ладно, пошёл я домой.       Хлопок входной двери прозвучал оглушающе для Сергея. Захотелось снова залезть в петлю, но вампир успокаивал себя словами Игоря, оставшимися в его голове звучным эхом. Завтра Разумовскому снова на работу, спать не хотелось, поэтому ночь он снова проведёт в компании пластинок Эдит Пиаф, красного-полусладкого и томика Бродского.       Петля висела на люстре привычным аксессуаром: Серёжа специально её не снимает. Она четверится тенью на все стены кухни, этих теней не хватит на все его попытки удушить себя.       — Помятый вы какой-то, — подмечает явную сонливость и похмелье в лице вампира полненькая медсестра.       — Со временем выпрямлюсь, Татьяна Михайловна, — Сергей закрывает ладонью рот, прикрывая не то зевок, не то лезущие клыки. Похмелье — не лучшее состояние для вампира. — Уйду сегодня пораньше, в кабинете и кроме меня кто-то посидеть может. Операций на сегодня тоже не запланировано.       — К сожалению, Сергей Батькович, приём у вас до восьми вечера, — женщина пухленьким кулачком подпирает щеку, щёлкает мышкой по экрану. — Элеонора Андреевна на больничном, Пётр Егорович в отпуск. Один вы хирург на всю больни… Зараза, опять интернет проклятый не работает! Пойду за кофием схожу, вам взять чего? Водички, может?       — Спасибо, откажусь.       «Как-то всё очень грустно, — думается Сергею, пока он изучает бегущие строчки записанных пациентов на приём и украдкой смотрит за удаляющейся медсестрой из кабинета, — я даже не терапевт, куда их столько записалось. Ещё перелома никакого нет, а за две недели заранее надо, потому что «талоны есть, эт самое, вот я и пришёл». Ну и мрак...»       День тянется крайне медленно, нескончаемым потоком жалоб, недовольства и старческого кряхтения. Даже не продохнуть. Внезапно, почти под конец смены в кабинет заходят приятной наружности высокая брюнетка в клетчатом сером пальто и ребёнок. На вид ему не больше двенадцати, хотя он в шляпе и строгом костюме. Выглядит эта парочка достаточно курьёзно.       «Будто со страниц Булгакова сошли», — усмехается про себя Разумовский.       Ребёнок занимает место пациента, в то время как его сопровождающая остаётся у двери.       — Вас, наверное, в регистратуре направили не туда. — Сергей отвлекается от заполнения медицинских назначений и удивлённо всматривается в пациента. — Детское отделение этажом ниже.       — Нет-нет, мы по адресу, — ребёнок-пациент как-то совсем по-старчески жутко улыбается, являя клыки. — Видите ли, доктор, как мне сказали этажом ниже, — детский палец в кожаной перчатке указывает вниз, — мой скелет поразил врачей и меня направили к вам. Может, внешне я и похож на неразумного пострелёнка, но мне скоро девятый десяток пойдёт. Нет-нет, милочка, — он оборачивается к вернувшейся Татьяне Михайловне, которая с явным подозрением косится то на пациента, то на его сопровождающую, — вы не пугайтесь. Вас же доктор не трогает, — прозвучало это «трогает» как «кусает», — не так ли? Я вас не трону. И не покусаю.       — Так и, — Сергей старается держать на лице дружелюбную улыбку, скрывая в душе нарастающее напряжение от вида ребёнка-вампира, — что конкретно вас беспокоит?       — О, доктор, меня ничто не беспокоит. Скорее я беспокою. Неразумное поведение с моей стороны, видите ли, лучшего способа к вам попасть я не придумал. Мой, скажем так, поставщик недавно оставил меня, а кушать, как вы понимаете, хочется. Вы же не оставите бедного ребёнка голодать? Снова…       В локоть, облачённый медицинским халатом, тычется увесистая стопка купюр. Сергей недолго всматривается в старчески-детское улыбающееся лицо. Судя по названному возрасту, этому чаду пришлось пережить настоящий голод в своём человеческом обличии. Деньги вампир прячет в ящик стола, достаёт крохотный листок бумаги, на которых обычно писал рецепты, и торопливо нашкрябывет свой адрес.       — Приходите вечером в среду, подготовлю для вас всё необходимое.       Маленькие пальцы жадно дёргают листок с адресом, будто даже в мертвецких глазах сияет огонёк жизни. Или это был огонёк голода. Сказать, что этот персонаж вызывал в Разумовском неподдельный страх и любопытство, ничего не сказать. Детей-вампиров он до этого не встречал.       — Можете звать меня Лёвушка, — детский голос звучал сейчас как никогда радостно. — Я вас обязательно поблагодарю, товарищ доктор.       От «товарища доктора» Разумовского слегка передёрнуло: затронулась в душе нелюбовь к коммунистам. Он еле выдавил из себя:       — Всего хорошего.       После того, как дверь в кабинет закрылась, с обеих сторон стола послышались облегчённые вздохи.       — Я нашего пациента, помню, по телевизору видела. Маленькая ещё, в семьдесят пятом, наверное. Он в детском хоре каком-то солистом был, выступал часто. Не думала, что упырь. Ещё и сохранился так, — Татьяна Михайловна перекрестилась. — Давайте домой собираться, Серёжа, после такого дня отдохнуть надо. Недельку другую. Как бы во сне не приснился, упырёнок…       Облачившись в тёплое пальто и обвязавшись шарфом, Сергей брёл от станции метро с чувством преследования. Кто-то явно следил за ним, намереваясь превратить невыносимый день в кошмарный.       Догадки подтвердились, когда тело вампира ощутимо прижали к кирпичной стене за поворотом. От нападавшего исходил тяжёлый запах пряного дорогого одеколона вперемешку с потом и, внезапным, собачьим шмоном. Безумные карие глаза смотрели грозно в совершенно отрешённые посеревшие голубые осколки на бледном лице. Парень даже дрогнул, когда Разумовский ткнул его в бок вытянутым кожаным кошельком под змею.       — Здесь достаточно денег, а теперь, — флегматично проговорил Сергей, будто всё ещё находился на приёме и разговаривал с пациентом, — мне бы хотелось дойти домой и отдохнуть.       Мужчина без особых усилий пролез под рукой напавшего "карманника", двинувшись дальше по переулку, оставив в полном недоумении вора и напоследок помахав ладонью. Каково же было удивление Разумовского, когда он, уже пройдя в квартиру и сняв пальто, в дверном глазке увидел того самого парня. Трогательно державшего его кошелёк в длинных смуглых пальцах с достаточно длинными ногтями, походившими на когти. Бирюзовая дверь отварилась, являя незваному гостю снисходительное выражение лица вампира. — Ты меня преследовал, так? — Я вам вернуть хотел, — парень протянул кошелёк вперёд, подмечая, что ногти у владельца кошелька такие же длинные и заострённые.