Твой клетчатый плед

По ночам бывает холодно. Забираешься под уютный клетчатый плед и отчётливо слышишь быстрое биение сердца, оно стучит, кажется, в самом горле, отдает в висках, даже хочется заплакать от внезапной головной боли. Обычно такие ночи приходят, когда дни сливаются в огромный ком, что застревает в горле, оседает внутри и мешает дышать. И как раз в такие ночи Фишль набирает номер подруги, зная, что та придёт несмотря на то, что уже позднее время. Они ещё давно придумали способ забираться в дома друг друга. Сделали летом лестницы на деревьях, стоящих около домов. Чтобы попасть внутрь, достаточно было схватиться за руку и подтянуть к окну — и вот, ты уже на балконе тихо смеешься от нового приключения среди холодной, вступающей в свои права, зимы. А особенно холодной была погода. И в комнате батареи почти не грели. И тогда Мона заботливо брала руки Фишль в свои, прикладывала к губам и выдыхала теплый воздух чтобы согреть. И девушки, всё также тихо, пробирались в комнату. И сердце билось быстро уже от других чувств. Сладких, тянущих внизу живота, трепещущих чувств. И они всё вылезали наружу, показывались новыми касаниями и частыми объятиями, которая Принцесса Осуждения дарила астрологу. А вторая отвечала такими же теплыми и доброжелательными прикосновениями рук. И обе тогда понимали: комфортнее им уже не будет. Шипы, защищающие от внешних раздражителей, при виде друг друга словно исчезали и пред Фишль представала совсем другая Мона. Та Мона, которую хотелось целовать, не боясь уколоться. И они ещё долго стояли посреди комнаты, лениво обвивая друг друга руками. Мона дышала тяжело, а Фишль только робко улыбалась. Наверное, обе знали, что это значит «спасибо», но ни одна не решалась говорить этого в слух. Только Фишль тащит Мону на кровать, накрывая её своим любимым клетчатым пледом и мягко касается губами щеки гадалки. Та смущённо поворачивает голову вбок, но через секунду дарит ответный поцелуй в висок. Фишль тихо смеется, прячась под плед с головой. Ночёвки дома у Фишль всегда оставались там же. Это негласное правило вошло в силу несколько месяцев назад. И никто даже не говорил об этом, просто знали, что так будет лучше. Гадалка обнимает маленькое тело Фишль. Они обе ели слишком мало из-за чего рядом смотрелись почти как куколки. Мона улыбается своим мыслям, наблюдая за тем, как Фишль подключает наушники к телефону. Делиться наушниками и слушать вместе музыку — интимнее чем секс. Фишль никогда не включала свои песни на дискотеках, да и никогда не давала никому наушники. Но Мона была исключением. Фишль сама как-то предложила послушать музыку вместе и ни разу не пожалела об этом. Она сама теперь вставляет наушник в ухо девушки и целует рядом. Приходилось вытягивать шею, чтобы дотянуться, но реакция всегда была очаровательна: Мона смущённо улыбается и неловко кашляет после. Но им обоим это нравилось. Иначе щеки бы не горели так сильно, а пальцы бы не сплетались после каждого такого поцелуя. — На какой мы серии остановились? Голос Фишль тихий, хриплый. Она прочищает горло, чтобы говорить более понятно и ещё раз повторяет свой вопрос: — На какой серии. Осекается, Мона перебивает поцелуем в щеку и продолжает за неё: —...мы остановились. Да-да, я слышала, Фиш. — Она всегда так ласково произносила это «Фиш», что обладательница имени краснела до самых ушей. — На седьмой. И вправду на седьмой. Почему-то Мона всегда оказывалась права. Может, потому что была старше, а может потому что знала всё благодаря эзотерике? А у Принцессы Осуждения это вызывало лишь сведённые к переносице брови и легкое смущение. Неужели Мона действительно всё знала?! И о том, как сильно бьется сердце Фишль когда их взгляды встречаются? И может, Мона знала и о том, как много раз Фишль мечтала о настоящем поцелуе именно с ней? Мысли выбивали из колеи, сводили с толку, вызвали мурашки на бледной коже, а щеки снова будто загорелись пламенем. И тогда девушка наконец нажала на кнопку «Play», лишь бы Мона не видела её смущённого лица и робкой улыбки. Под теплым клетчатым пледом становилось жарко уже на девятой серии. Да и глаза слипались: хотелось спать. Мона знала всё, и Фишль снова убедилась в этом, когда та сняла с них одеяло и, ласково улыбнувшись, поцеловала в лоб. — Сладких снов, принцесса. Мои будут ругаться, если не найдут меня в комнате. — Доброй ночи, — Отвечает Фишль, зевая. Уже не было сил ни на что. Тело всё сковала усталость, только пальцы неуверенно сжимали край пледа. — Я люблю тебя. Последняя фраза растворяется совсем. Её поглощает предрассветная дымка и восходящее солнце. И Фишль уже не слышала, как Мона вышла на балкон. Все звуки утра сливались в единый гул, под который Фишль и заснула, сжимая мягкий клетчатый плед, от которого пахло Моной и, казалось, звёздами.