Тебе... больно?

- Гил, не смейся! – едва сдерживая обиду, говорит восьмилетний Людвиг. - Но смешно же! – Гилберт продолжал громко смеяться, глядя как его младший брат пытается маршировать на небольшом плацу рядом с их домом. - Я ногу на тренировке подвернул, поэтому не получается, - серьезно сказал Германия, - Да прекрати ты смеяться! - Зачем же ты маршируешь, если у тебя нога болит? – с трудом успокоившись, спросил Пруссия и подошел к младшему брату. - Потому что я всегда марширую после тренировки, - ответил Людвиг. - Эх, а я в твои годы уже на Австрию нападал, - улыбнулся Гилберт. - Я не вижу причин с кем-то драться, если в этом нет необходимости, - задумавшись, сказал младший брат. Гилберт снова рассмеялся. - Ага, зато столько пользы от того, что ты тут маршируешь! - Ты смеешься, только потому, что сам забыл, как это надо делать, а у меня все получается, даже с больной ногой, - разозлился Крауц. - Я?! Не помню?! – пораженно спросил Гилберт, - А ну смотри, как это делают большие страны! – он нахлобучил себе на голову свою треуголку и начал напевать военный марш, который обычно играл на парадах. Людвиг с интересом посмотрел, как брат промаршировал по всему плацу, с удивлением заметил, насколько идеально точными были его движения, просто образцовый проход. - А ты говоришь, забыл! – задорно усмехнулся Гилберт и взъерошил прилизанные волосы брата. - Ааааа, прекрати! - Людвиг отбежал от прусса и начал старательно приглаживать волосы. - И чего ты постоянно так прилизываешься? – улыбаясь, спросил Гилберт. - Мне так удобнее. - Нууу, не знаю, по-моему, зря время тратишь, - Пруссия не сводил веселого взгляда со своего братишки, - Надо будет тебя с собой в военный поход взять, - задумчиво произнес прусс. Людвиг радостно посмотрел на брата. - Правда? Ты, правда, возьмешь меня с собой? – он старался говорить сдержанно, от этого у него получался очень забавный голос. Гилберт широко улыбнулся и его алые глаза весело заблестели. - Конечно, - он подхватил брата на руки и, не смотря на протестующий писк Людвига, высоко подкинул его в воздух, - Мы с тобой первые войдем в захваченный город… – он поймал брата (который изо всех сил держался и даже не пискнул, когда Гилберт его подкидывал, хотя в глазах его был виден испуг), - держа в руках шпагу и мой потрясающе крутой флаг! - Отпусти меня! – Людвиг попытался вырваться, но Пруссия крепко держал его, лишая возможности сопротивляться, - Отпусти… - грозно сказал Людвиг. - Отпущу, когда перестанешь брыкаться! – улыбнулся Гилберт, ему доставляло удовольствие вот так играть с братом. Они виделись не так часто… - Я не перестану!- Крауц начал вырываться с новой силой, - настоящие солдаты никогда не сдаются. Гилберт весело рассмеялся. *** В детстве, он казался мне непобедимым, я смотрел на него с восхищением, хоть и старался скрыть это. И даже сейчас, спустя столько времени, я не мог представить себе, чтобы он мог кому-то подчиниться, чтобы мог сдаться без боя… Тогда почему именно это и происходит? Почему он так покорно согласился с решением, победивших в этой войне, союзных сил? Я смотрю, как Гилберт садится в машину рядом с Россией. Я не могу в это поверить… Пока шло совещание союзных сил, я думал, что смогу принять любое их решение. В этой войне был виноват только я. Моя вина в том, что обезумев, я начал войну со всем миром, моя вина в бесчисленных смертях, моя вина в том, что Япония чуть не умер, сражаясь с Америкой…Тогда почему союзные силы решили отдать Пруссию России? Я словно снова видел Гила, после того, как он вышел из зала совещаний, видел его улыбку, когда он прощался со мной. Снова слышал, как он беззаботно говорит «Да ну тебя, Вест, я скоро вернусь, ты же меня знаешь! Я там такое устрою, что они сами меня из своего союза выпрут!». Его последние слова… Я не помнил, как добрался до дома. Не помнил, как оказался на кухне, как открыл бар и достал из него бутылку коньяка… Я ничего не чувствовал, только странную гнетущую пустоту, заполняющую меня изнутри. Во время войны, я думал, что нет ничего страшнее того черного безумия, которое охватывало меня изнутри и заставляло меня воевать… Но тогда я хоть что-то чувствовал, а теперь… Вопреки моим надеждам от алкоголя ничего не изменилось, я только острее начал чувствовать вину, а я совсем не этого результата пытался добиться. Не знаю зачем, но я поднялся в спальню моего брата. Он даже не успел собраться, просто попрощался со мной и уехал с Россией… Я просто стою на пороге его темной комнаты и невидящим взглядом смотрю внутрь. Мне кажется, что он вот-вот окликнет меня и начнет ругаться, что я «вторгаюсь в его личное пространство». Но меня по-прежнему окружает тишина. Шрамы на теле болезненно заныли, давая о себе знать, и я поморщился. После войны на мне не было и живого места, да еще и раны, которые я получил, сражаясь с Брагинским, заживали неестественно медленно. *** Я, слегка пошатываясь после выпитого алкоголя, зашел в свою комнату, стянул с себя майку и не глядя отбросил ее в сторону. Я снова не мог уснуть. Во снах я возвращаюсь на войну, вспоминаю то, чего не помнил раньше. И каждый раз воспоминания о том, что я делал, когда был Нацистской Германией (по крайней мере, мое безумие именно так себя называло) становились все ярче, а я не хотел этого вспоминать. Не думал, что окажусь настолько слаб… Хотя, когда я лежал в лазарете после войны, ко мне как-то приходил Брагинский и в красках рассказал, что я сделал с его народом, да и со всем миром. Но слушать, понимать, быть готовым понести наказания за свои деяния это одно, а вновь и вновь переживать эти события…я не могу. Я устало сажусь на край кровати, но не решаюсь лечь спать. Мое сознание еще слишком ясное. - Дойцу, - робко зовет меня Италия. Я и забыл, что она тут. С тех пор, как мы вернулись после вынесения решения союзных стран, она вела себя так непривычно тихо, что, и в какой-то момент, мне начало казаться, что я живу один. Я не отвечаю ей. Слышу ее шаги за моей спиной, а затем тихий скрип кровати, но не обращаю на это внимания. - Вее, Веее, - она робко касается моей забинтованной спины, я чувствую приятное тепло ее ладони. – Дойцу, тебе… больно? – печально и взволнованно спрашивает Италия. - Nein, - бесцветным голосом отвечаю я, по-прежнему не смотря в ее сторону. Я просто не могу на нее смотреть, не испытывая при этом чувство вины, за все, через что ей пришлось пройти из-за меня… - Иди спать, Италия, уже поздно, – мой голос звучит совсем тихо. - Веее, но ведь Дойцу снова не будет спать этой ночью, значит, я тоже не буду ложиться, - иногда я поражаюсь ее логике. Она провела рукой по моей спине и села позади меня, я чувствовал, как она устраивалась в постели. – С тех пор, как мы вернулись, ты сам не свой…Веее, я за тебя волнуюсь, - очень грустно сказала Италия. - Не волнуйся, со мной все в порядке, - спокойно соврал я. - Не правда! – возмутилась Италия, - Дойцу, я… Я не могу смотреть, как ты изводишь себя. Я хочу, чтобы все было по-прежнему. Глупая. Я не могу объяснить ей, что «по-прежнему» уже не будет. Не могу объяснить ей, как я виноват перед этим миром, перед всеми…я должен был умереть на этой войне! Брагинский имел полное право тогда размозжить мою больную голову, я бы только поддержал его. Но он этого не сделал... Теперь все, что мне остается – это жить, искупая свою вину. Я вздрогнул, когда Италия крепко обняла меня, прижавшись к моей спине. - Я же чувствую, что Дойцу очень больно… я… Я хочу тебе помочь… Веее… Ты же самый близкий мой друг, я тебя не брошу, - она едва ощутимо дрожала, - я люблю тебя. Я поворачиваюсь к ней, Италия неохотно выпускает меня из своих объятий. Я смотрю на ее бледное лицо, в темной комнате я с трудом могу различить ее черты, но вижу, как блестят ее золотистые глаза, и чувствую на себе ее пристальный умоляющий взгляд. Как она может такое говорить мне? После всего, что я сделал, ведь она почти всю войну была рядом со мной, должна помнить то, что я делал… И все равно…Я помню как очнулся от своего безумия в постели рядом с ней, и мне даже страшно предположить, что я мог делать с ней, пока не мог отдавать отчета своим поступкам. Но даже тогда она улыбалась мне… и была единственной, кто проводил со мной все дни напролет, пока я лежал в лазарете, она поддерживала меня, пока шло совещание союзников… И теперь… она всегда была рядом. Моя Италия… Она мягко коснулась моей руки и придвинулась ко мне ближе, почти вплотную, и робко тянется ко мне. Я вдыхаю приятный запах специй и вина, чувствую на своем лице ее робкое дыхание, ее мягкие губки чуть приоткрыты… Она испуганно пискнула, когда я грубо поцеловал ее и резко повалил на кровать, и навалился на нее сверху… Она даже не представляет, как отчаянно я сейчас нуждаюсь в ее тепле… Как сильно мне нужно, чтобы она была рядом… так же как всегда, и так, как я мечтал об этом до войны, но не решался… Она обняла меня за шею, прижимается ко мне… едва ощутимо дрожит, словно это наш первый раз… Хотя, на войне все ощущается иначе, каждый миг может оказаться последним, и ты решаешься на такие поступки, на которые не решился бы в мирной жизни. В такой спокойной безопасной жизни, как сейчас. Я стараюсь быть мягче с ней, ласково провожу языком по ее шее, прикусываю мочку ее уха, слышу ее судорожный вздох. Она провела руками по моей спине, по бинтам, но даже сквозь их ткань, скорее всего, смогла почувствовать мои шрамы. И, хотя ее прикосновения не причиняют мне боли, она старается касаться меня аккуратнее, более ласково и заботливо. Я целую ее шею, прижимаюсь лицом к ее мягкой теплой коже, чувствую, как бьется ее пульс под моим языком, и я наслаждаюсь каждым ударом ее сердца. Мое тело напряжено, и я с трудом могу сдерживать себя…Не хочу быть грубым с ней...Я провожу рукой по ее стройному телу, стягиваю с нее футболку, провожу ладонью по ее плоскому животику. - Веее, - тихо пискнула Италия, когда я провел языком по ее мягкой груди, она обхватила ножками мою талию, прижимая меня к себе. Дышать становиться труднее, мои поцелуи уже не такие нежные, я почти грубо сжимаю ее тело, целую и несильно покусываю ее грудь, чувствуя как с каждым ее тихим стоном, я возбуждаюсь все сильнее, а брюки кажутся мне чересчур тесными. Я скольжу по ее телу, тихо рычу, из-за проклятых бинтов я не могу ощутить тепло ее и нежность ее кожи. Я провожу ладонью по ее мягким волосам, чувствую, как рыжие пряди скользят между моих пальцев. Целую ее страстно, глубоко, невольно прижимаюсь к ее бедрам и, несмотря на то, что я по-прежнему в брюках, начинаю медленно тереться о нее, чтобы хоть как-то облегчить свое болезненное возбуждение. - Дойцу, - тихо простонала Италия, и до боли сжимая мои плечи, задевая ногтями кожу. – Сними их…- краснея, прошептала она, отпуская меня из своих объятий. Я оторвался от нее, и слегка неловко начал стягивать с себя брюки, краем глаза заметив, как она снимает с себя трусики и кладет их на край кровати. - Людвиг, - шепчет Италия и, прежде чем я успел снова успел уложить ее в постель, забирается верхом ко мне на колени, мягко касается моего лица, проводит рукой по волосам. - Италия, - я почти простонал ее имя, когда она крепко прижалась ко мне, и я смог ощутить ее горячую влагу, она прижалась ко мне всем телом. Я тихо застонал, уткнувшись лицом к ее хрупкому плечу, не удержался, и почти до крови прикусил ее гладкую бледную кожу. Она вскрикнула, ее движения стали чуть резче, такие мучительно дразнящие, я хотел чувствовать ее плотнее, хочу быть целиком в ней, хочу чувствовать ее полностью… Я крепко сжимаю ее бедра, останавливаю ее и слегка приподнимаю… - Веее! – она не громко вскрикнула, когда я вошел в нее и снова плотно усадил к себе на колени. Италия обняла меня, я чувствую ее дрожащее дыхание. - Тише, тише, - шепчу я ей на ухо, пытаясь успокоить. Я едва не рычу от нетерпения, мне физически необходимо, чтобы она двигалась, я мягко сжимаю ее бедра и начинаю осторожно раскачивать ее из стороны в сторону, не в состоянии дождаться, когда она привыкнет ко мне. Ее горячее дыхание приятно ласкает мою кожу, она нервно сжала мои плечи. Я потянулся к ней, чтобы поцеловать, ласково касаюсь своим языком ее губ, не могу сдержать тихий стон. Она поймала мой ритм и теперь двигается сама, я лишь сильнее сжимаю ее бедра, когда тело содрогается от очередной горячей волны наслаждения. - Вее, - она мягко надавила своей ладошкой на мою грудь, я откинулся на кровать, теперь полностью лежал под ней. Она слегка прогнулась в спине и начала быстрее двигаться, я зарычал от удовольствия, провел руками по ее нежному телу, мягкой груди, стройной талии… В бледном лунном свете ее тело казалось совсем белым, рыжие волосы растрепались, волнистыми прядями струились по ее плечам, Италия старалась сдерживать стоны, сильно закусила губу… Она никогда еще не казалась мне такой прекрасной, как сейчас. Я был на пределе, еще совсем немного, чуть-чуть быстрее. Я обхватил ее и повалил на кровать, в какой-то момент, чуть не оторвавшись от нее целиком. Прижимаю ее к кровати, я двигаюсь быстро и резко, чувствую, как она горячо сжимается вокруг меня, и тихо стонет мое имя… Еще несколько движений и мое тело все содрогнулось в экстазе, перед глазами на мгновение все поплыло. Обессилив, я лежу на ней, наслаждаясь этим моментом, стараюсь выронить дыхание. - Вееее, - на выдохе тихо протянула Италия, - Германия тяжелый. Я приподнимаюсь на локтях, смотрю, как она глубоко дышит. Неохотно выхожу из нее и ложусь рядом. Она перекатывается на бок и прижимается ко мне, на ее припухших губах играет веселая счастливая улыбка. - Вееее, Германия сильный, - она проводит ладошкой по моим мускулистым рукам и нежно целует мое плечо. Я касаюсь губами ее лба, чувствую тонкий слой пота на ее коже. До меня только что дошло, что я еще ни разу не говорил ей о своих чувствах. Она всегда говорила, как я дорог ей, не раз говорила, что любит меня, а я, все это время не мог решиться, чтобы произнести это в слух, считал, что она и так все понимает. Но все же, я хочу сказать ей это… - Италия, - мой голос звучит тихо и хрипло, - ты ведь знаешь… - я мягко касаюсь ее лица, смотрю в ее золотистые глаза, которые так и светятся от счастья. - Ich liebe Dich… Она улыбается и прижимается лицом к моей груди, я успел заметить, что ее глаза заблестели от слез, а улыбка стала нежнее. Я обнял ее, притягивая ближе к себе. - Веее, - приглушенно протянула она. – Я уже боялась, что ты этого мне никогда не скажешь. Я усмехнулся и прикоснулся губами к ее волосам.