Не бояться быть собой

В зеркалах видны резкие, но сменяющиеся на плавные движения. Рука проводит линию от шеи к ключицам, дальше вниз в замедленном ритме. Спина прогибается назад, ноги скользят по паркету. Все чётко, выверено, просчитано. Музыка — его отражение. Грация в танцах — его жизнь. Он способен на все, сливаясь всем телом с музыкой, выполняя те движения, которые диктует ему интуиция. Его жизнь здесь обретает самые яркие краски. Он дышит этим, живёт. Лиши его этого зала, зрителей на выступлениях, музыки в ушах и колонках — он умрёт как от недостатка кислорода. Танцы — это его свобода… Если бы не одно «но». Музыка останавливается, когда он нажимает на паузу. В зеркалах видно, как он тяжело дышит, слегка запыхавшись; как пот течёт с его виска, спускаясь по лицу и капая на футболку; как глаза щурятся от усталости и разочарования. Даже после стольких часов тренировки, после того, как он весь пропитался потом, после того, как он не ел полдня… Щеки не пропали. Он уверен, в талии не пропало ни сантиметра. Зеркала показывают его грацию в танце, но молчат, когда он мысленно умоляет их прекратить показывать уродливые жировые отложения на его теле. Наоборот, они будто делают их только больше. А может, все дело в его испорченном зрении? Его глаза способны видеть только недостатки в нем самом. Будто у других людей их нет, а только у него. Так и выходит, что зеркала благословляют и, одновременно, проклинают его. Он вечно сомневается в том, талантлив ли он, заслуживает ли он тех похвал, которые ему пишут в соцсетях. И при этом у него не возникает сомнений, когда ему пишут, что ему бы похудеть, сделать пластику и все в подобном репертуаре. У Чимина проблемы с самооценкой. Он слишком долго смотрит в зеркало, не замечая, как дверь в зал открывается и внутрь проходит кто-то ещё. Только когда в зеркале появляется родная фигура, он понимает, что снова ушёл в себя очень глубоко. В голове растворяются, как краска в воде, все уничижительные мысли, а на лице появляется слабая от усталости улыбка. Он всегда рад, когда приходит Юнги. Рядом с ним не страшно стоять напротив зеркал. Ведь старший всегда смотрится в них идеально. А, может, это все его влюблённый мозг придумал. — Привет, малыш, — хрипит, как обычно, хён. Его чёрный с белой кисточкой хвост дёргается в сторону, показываясь из-за ноги. Юнги сегодня в драных джинсах и белой оверсайз футболке. Чёрная шапочка с прорезями для чёрных ушей, сдвинута почти на весь лоб. — Хён, — поворачивается, чтобы обнять, Чимин к нему. Объятие абсолютно взаимное, тёплое, пробирающее до дрожи даже спустя год после начала отношений. Младший трётся щекой о плечо Юнги, вдыхает еле слышно запах. Юнги гладит его по голове, на которой тоже выскочили от переизбытка эмоций трехцветные ушки. — Мой хороший сегодня много тренировался и, наверное, проголодался, — говорит Юнги, и Чимин застывает в его руках. Уши нервно дёргаются. Юнги знает о его проблеме и помогает бороться с ней, решать её. Но в последнее время Чимин старается молчать о ней, делая вид, что все хорошо. Возможно, не работает, потому что Юнги отстраняется от него, смотрит сначала на него, а потом на зеркала. Чимин жмурит глаза; ему вот-вот сделают выговор за все мысли, которыми он себя унижал долгое время до прихода старшего. — Чимин-а, посмотри, — Юнги кладёт ладони ему на плечи, заставляя смотреть в отражение. Чимин видит, в основном, себя, но теперь там не только он. Юнги смотрит на них обоих, поднимая одну руку и проводя ею по лицу Чимина. — У тебя красивое лицо. Я бы сказал, миленькое. С тобой хотят встречаться многие альфы, даже омеги иногда не могут оторвать взгляд. Но больше всего мне нравятся твои щеки, — слова Юнги бьют по больному, но тут же словно гладят, (как и пальцы хёна по все ещё мокрой от пота коже), — Мне нравится их гладить, как сейчас, целовать, — губы старшего вдруг прикасаются к левой щеке, от чего Чимин краснеет, как малолетка какой-то; в душе зарождается знакомый трепет, — И кусать, — в отражении видны два острых клычка Юнги, слегка касающихся к коже, вызывая мурашки по всему телу. Чимин прикрывает глаза, все ещё видя и ещё больше чувствуя, как зубы Юнги чуть прикусывают его щеку, а руки удерживают его в объятиях. — Юнги… — выдыхает Чимин. Он чувствует покалывание возбуждения во всем теле. Как в первый раз. Руки Юнги скользят с плеч на талию, подразнивающе сжимая ткань футболки. Чимин аккуратно сглатывает, стараясь не выдать своего состояния. — Твоя талия вообще отдельное искушение для всех, включая меня. И меня дико радует тот факт, что это все моё, — иногда в Юнги мелькают эти нотки властности, характерные альфам. Чимину не нравятся альфы, но конкретно эта черта в Юнги его заводит ужасно. А бледные руки, тем временем, уже сжимают нежную, упругую кожу на талию под футболкой, — Особенно мне нравится кусать твои бока. Любуюсь ими каждый раз, как в первый. Чимин забывает про все, когда Юнги так говорит. Он погружается в сладкую патоку из его слов, укутывается в них, как в кокон пушистого пледа. Старший умеет выводить его из состояния около депрессивного и превращать в подтаявшее масло. — Ты прекрасен, милый. В тебе их нет, — шепчет в ухо Юнги, и они оба знают, что он имеет в виду. Чимин верит. Он может не верить себе, в себя, но с Юнги он делает это беспрекословно. Потому что старший никогда не врет. — Пойдём домой, — довольно улыбается Юнги, отходя от него на шаг. Становится прохладнее без его тепла, Чимина чуть передергивает. — Покормлю тебя. И, если захочешь, я могу доказать все свои слова на деле, — заманчиво подмигивает парень, смущая Чимина ещё больше. — Хорошо, — заторможенно кивает Чимин и идёт переодеваться быстрее, чем хотел бы показать. Хён тихо смеётся над его нетерпением. Когда-нибудь он забудет о слове «недостатки» в сочетании с его именем. А, если вспомнит, Юнги снова напомнит ему, что не все то, что показывают зеркала и говорят люди — правда. Свет в зале выключается. Чимин оставляет зеркала здесь и уходит в место, где его ценят и любят таким, какой он есть.