Отражение

Зелёные глаза у них похожи. Глядя в них, Ванда иной раз забывает, что смотрит практически буквально в своё живое отражение. Они во всём одинаковые и в то же время во всём разные. Тонкость-ломаность рыжей косы восхищает её, и Ванда (та, которая другая) лёгкой рукой касается её, распутывает, тянет по-матерински мягко на себя. Ванда следит за ней и понимает, что о ней никто давно так не заботился, кроме родителей в глубоком далёком детстве, Пьетро, давно лежащим в могиле костьми да Вижена, чью голову она собственноручно размозжила ради великого спасения, которое так и не пришло. Ванда чувствует в глазах стоячие слезы, и та Ванда, которая другая, с пониманием стирает влажные дорожки большим пальцем. Позволяет обнять себя за талию, позволяет оказать утешанной, когда в макушку тепло и мягко оседает скорый шёпот: «тшшш… Тихо… Всё будет хорошо… Обязательно будет». Ванда замечает сразу, та другая Ванда печет с утра блинчики, носит светлые тона в одежде и улыбается лучезарно и мягко, как может улыбаться только счастливая мать. Ванде и завидно, и хорошо от того, что хотя бы другая она счастлива. Она впитывает её образ глазами, голодная до ласки и принятия, смотрит и не отрывает взгляда, пока Ванда не ставит и перед ней тарелку с клубничным вареньем и панкейками, изображающими улыбку. — Дети всё ещё тебя боятся, но, по крайней мере, теперь они не против того, чтобы ты осталась, — делится с ней сокровенно во время приготовления обеда та другая и кладёт поверх руки Ванды свою руку, — как и я тоже. Для Ванды выступает своеобразным утешением то, что в итоге из всех существующих людей о ней лучше всего могла позаботиться лишь она сама. Она благодарит другую себя за принятие, за дом, за возможность остаться и за тех же детей, которых она, увы, никогда не рожала, но так бы хотела. Ванда с мокрыми дорожками слез на щеках целует другой Ванде руку и обещает, что никому не даст их в обиду, покуда их дом её тоже.