Нечисть приходит без приглашения.

      Пожалуй, мало кто может принять все минусы по-настоящему больного человека. Психи, крики, срывы, мольба о помощи, зависимости – это всё то, к чему нужно быть готовым. Железное терпение, умение обращаться с такими людьми – золото, а способность их понять и вовсе звучит как нечто непостижимое, сказочное.       «Я не знаю»       «Я не понимаю»       «Мне больно»       «Разберусь. Справлюсь. Продержусь»       «Помоги...»       Каждый срыв заканчивался одинаково: скуренной сигаретой, посиделками на балконе, чёрными разводами на лице от того, что потекла подводка. Наблюдения за Татсухико Шибусавой являлись интересным занятием, а в такие моменты – особенно. Прошло уже два года с того дня, как Фёдор взял на себя обязательство следить за этим человеком. Он всегда был рядом: незаметной тенью, демоном-хранителем, спасителем и палачом. Каждый раз, он слышал одни и те же фразы, которые Татсухико не сменял на другие с завидным упрямством.       — И долго же ты будешь так себя изводить, Шибусава? – снова неприметная, темная фигура стоит в углу комнаты. Лунный свет льётся из открытого окна, будто расплавленное серебро – нет предела идеалу и неповторимости Ночи. Это то время, когда самые сильные скидывают броню, смелые плачут от страха, а шуты сбрасывают маски, показывая свой настоящий лик одной лишь Луне.       Металлический, сладковатый запах резко бьёт в ноздри, заставляя лишь поморщиться.       Демон-Достоевский считал такое поведение отвратительным.       То, во что себя превратил человек, сейчас сидящий на подоконнике, и даже не обращающий на него должного внимания – определённо мерзко. Душа этого человека, кажется, выгорела до основания, и, даже сильных эмоций, кроме отчаяния, он не ощущал. Этим самым отчаянием пропах воздух в помещении, аура безвыходности исходила из каждого угла. У Достоевского нет никакого желания каждый раз "наслаждаться" подобной картиной, но в очередной раз, будто надеясь увидеть в этой тьме проблеск, он возвращался и смотрел на сгорбленные плечи, распавшиеся по чужой спине белоснежные волосы. Глаза-рубины – красные, яркие, прекрасные; но увы лишь безжизненные безделушки, и с каждым днём они блекли, становясь все более похожими на украшение для фарфоровой куклы.       Когда-то этот человек поражал своей красотой, харизмой и жизненной силой – а сейчас Фёдор вынужден был смотреть на то, как алая жидкость течет по тонким белоснежным запястьям с хрупкими голубыми венами. Их, на удивление, Татсухико не трогал, хотя Демон, приходя снова, думал: вот сегодня точно, точно уже увижу хладный труп.       «Я не теряю равновесие» – с завидным упрямством слетало с чужих губ, и даже сейчас он слышит эти слова, отголоском эха отскочившие от стен с грязно-голубыми обоями. Кровь капает на пол, оставляя отвратительного, бурого цвета кляксы. Фёдор не мешает, лишь смотрит, получая от этого вида особый, эстетический, кайф. Чувство омерзения от самого себя давит на корню, щурит глаза и опирается спиной на стену позади.       — Я в порядке, – заезженная, доставшая Демона фраза. Наблюдая за таким, невольно хочется подойти к Татсухико, дать по голове, накричать, сделать что угодно – лишь бы он прекратил. Но у Достоевского уже нет сил останавливать. Каков смысл, если Шибусава не слушает его? Фёдор просил, кричал, угрожал, давил на жалость – и не достучался до сущности, творящей с Татсухико такие вещи.       Попыток больше не предпринималось.       Он решил смотреть со стороны на то, как умирает его Рубиновая Роза.       — Что ты чувствуешь, Шибусава?       — Не знаю я. Уйди отсюда, Фёдор, сгинь, исчезни, пожалуйста. Прошу тебя, просто уходи, – Татсухико произносит эти слова с нажимом, но головы в сторону пришедшего не поворачивает, — нечисть не приходит без приглашения. Тебя я не звал.       Фёдор не выдерживает, отталкивается от стены, подходит ближе к нему и хватает за располосованную руку. Пальцы мгновенно пачкаются в чужой крови, а Шибусава шипит, от того, что порезы болят и жгутся, но не вырывается. Он и сам не знает, чего ждёт. Озарения? Чуда?       В последнее нет смысла верить. Чудом станет лишь его собственная смерть.       Вторая ладонь Демона ложится на горло, слегка сжимает и заставляет Татсухико не прерывать зрительный контакт. Прямой взгляд Достоевского – это страшная, на деле, вещь. Невольно появляется ощущение, что он копается в голове, читает потаённые мысли и страхи, вспарывает и шарится по внутренним органам. И конечно же, затрагивает сердце, заставляя такой чувствительный орган покрыться тонкой, но прочной корочкой льда.       — Когда ты пил таблетки?       — Вчера.       — Не ври мне, – Достоевский отвечает быстрее, чем с чужих губ слетает очевидная ложь.       — Не помню.       — Уже ближе, – Демон отпускает его руку, и вынимает из кармана блистер. Достаёт лишь одну таблетку – это сильнодействующее снотворное. У него нет другого выхода, ведь иначе Шибусава не успокоится.       Достоевский принял решение, и уже завтра Татсухико уедет в психлечебницу, потому что Фёдор больше не знает способов спасти эту жизнь.       Отстранённый, алый взгляд смотрит за каждым его движением, а после тишину разрезает громкий смех. Похоже, он уже прекрасно понял всё, что его ждёт, и непонятно, хорошо ли это. Фёдору на это лишь остаётся приподнять бровь, снотворное перекатывается между пальцами, и далее он проводит их кончиками по бледной щеке Шибусавы. Его рукой растирается подводка для глаз, а кровавые разводы на бледной коже особенно приметны. У Фёдора вся ладонь в ярко-красных пятнах, и вязкая жидкость уже успела подсохнуть, став липкой и неприятной на ощупь.       Но неважно, правда.       — Сдашь меня ангелам в белых халатах? Как низко с твоей стороны, Фёдор, – Татсухико хрипло усмехается, ластясь к прохладной коже, будто в попытке поймать хотя бы крохи тепла. Его почувствовать не выходит, но осторожные, трепетные даже, движения Достоевского оставляют что-то нежное в груди.       — Выпей витаминку, моя Роза. И отдай лезвие.       Шибусава отрицательно качает головой, поддерживая на устах лукавую улыбку. Перекручивает холодное, металлическое остриё между фалангами пальцев, выдерживая демонический, недовольный взгляд налегке – привык.       — Ты так упорно пытаешься вытащить меня из этого болота, дорогой мой... Но ты забыл спросить одну вещь: нужно ли это мне самому? Ты эгоистичен, Фёдор.       Слова Татсухико бьют по живому внутри, очевидно раня нечто хрупкое в самой глубине души. Он уже слышал эту фразу, и не раз, но каждый раз эффект был удивительно действенным.       Фёдор держит лицо – лишь еле заметный огонёк злости мелькает в глубине фиолетовых зрачков.       — Я не один грешу этим, и ты сам это знаешь.       — Но я не удерживаю насильно.       Достоевский не выдерживает, хватая Татсухико за горло и прижимая макушкой к ледяному стеклу позади. Шибусава правда отметил одну из его черт, но так уж вышло, что Демон всегда получает желаемое.       Любыми способами.       Таблетка кладётся на поверхность подоконника, и вместо нее он забирает у Татсухико лезвие.       — Тогда, игра такова: я буду резать, но если дёрнешься, то это будет означать, что ты хочешь убить не себя, а беса внутри, который так настойчиво тебя изводит. В случае проигрыша – добровольно едешь лечиться. Если же выиграешь – я уйду, и можешь делать всё, что пожелает твоя капризная душенька.       Шибусава заглядывает точно в глаза, видя в них только холодный расчёт. Холодок невольно пробегает по позвоночнику. Видимо, он немного заигрался со своей самоуверенностью. Обычно, хотя бы с Татсухико, Фёдор не заходит настолько далеко, пытаясь быть мягче.       Но его терпение не вечно.       И сегодня Шибусава совершил ошибку, разбив его вдребезги, ведь наивно посчитал, что Демон будет нежен со своей Розой всегда.       — А если откажусь? – протягивает, слегка прищурившись.       — Посчитаю за проигрыш, – следует холодный и незамедлительный ответ.       Итог Шибусавой предсказуем – либо игра и призрачная возможность выигрыша, либо неизбежное поражение. Он поведётся на провокацию, ибо знает, что Фёдор не станет шутить с таким.       Любовь противоестественна не только Богам – Демон, однако, не исключение. И кто сказал, что это чувство не будет в нём более разрушительным, чем тоже самое, но исходящее от противоположных?       И Демон может сойти с ума.       — Хорошо, я согласен, – Татсухико сверкает безжизненными рубинами во взоре, и вкупе с яркой улыбкой – выглядит жутко. Но даже это не особо торкает Фёдора.       — Отлично, – еле заметное приподнятие уголка губ – вся его реакция.       Достоевский медлительным движением опускает ладонь, ведя к ключицам, и не спеша расстёгивает рубашку Шибусавы. Тот наблюдает за каждым движением Фёдора, уже даже не пытаясь держать напускное, весёлое спокойствие. Пустота на его лице отображается ярко, и её можно было бы назвать красивой...       Первый порез оказывается неожиданным, и ведёт от ключиц до груди. Шибусава прикусывает губу, но не делает ни единого движения. Алая, тёплая жидкость течет вниз до живота, вызывая одновременно и щекотку, и пощипывание. Боль от неглубокой ссадины игнорируется, но дальше – хуже. Фёдор оставляет глубокую рану на животе, на боку и на плече, при этом пристально наблюдая за своей Розой. Кровью пропитываются участки ткани на рубашке, которые случайно касаются ранений, но Татсухико всё ещё реагирует на это лишь тихими, редкими шиканьями. Такими темпами бледная кожа покрывается короткими, глубокими и иногда длинными царапинами.       Игра поворачивает в неожиданное русло тогда, когда Демон понимает, что так ничего не добьётся.       — Стойкий...       — Стаж равен пяти годам, – Татсухико хмыкает, видя то, как Достоевский закатывает его рукава. Он равнодушным лезвием ведёт от локтя, и до самого запястья, пристально взирая за чужой реакцией и готовый поймать Татсухико на ошибке – но вновь фиаско. Вид чужой крови приносит особое удовольствие, и невольно выходит так, что Фёдор слизывает кровь с пореза на ключицах, ощутив приятный, сладковато-металлический вкус на языке.       — Довольно интересно. Я знал, что ты давно занимаешься этим, но не думал, что всё настолько запущено, – смотрит снизу вверх, ловя заинтересованный, ярко-красный взгляд.       Одно мгновение и Демон выпрямляется, устраиваясь поудобнее между ног Шибусавы и запуская пальцы в белоснежные волосы. Крепко сжимает у корней, заставляя откинуть голову немного назад. Удерживает зрительный контакт, ещё несколько секунд – и лезвие мимолётно касается его сонной артерии. Движение резкое, быстрое, и все же Татсухико дёргается, стремясь уйти подальше от безжалостного металла.       Малое количество крови течёт к плечу, но не это беспокоит Татсухико – его глаза расширились в явном шоке, глядя точно на Фёдора, нависшего сверху.       — Неужели... – еле слышный шёпот.       — Моя Рубиновая роза потерпела крах.