Death of the Phoenix

Говорят, что смерть — самый большой человеческий страх.       Эта костяная чертовка не предупреждает о своих визитах, не жалеет ни женщин, ни детей, ни стариков. У неё нет ни граней, ни рамок, ни моральных устоев, которыми пичкают друг друга люди в «приличном обществе», нет. Лишь вычерченный в человеческом сознании мифический образ. (Арсению он кажется слишком притянутым).       Зато есть тысяча тысяч понятных только ей причин полакомиться твоим тёплым мозгом на ужин и вытянуть вены на манер спагетти под кровавым соусом. У смерти нет чести. Она благоволит предателям и вырывает сердца у героев. Не зря ведь устоялось выражение: «Смерть забирает лучших». Верующие, правда, стремясь исковеркать чёрствую правду, приписывают данную заслугу своему «всемогущему Богу», стирая между ним и самым страшным ныне существом любые границы. (В Бога, кстати, Арсений не верит, потому что в смерть, согласитесь, поверить гораздо реальнее). Но знаете, в чём эта чертовка хороша? В том, чтобы отворачиваться от тех, кто жаждет попасть в её объятья. Потому что смертью никто не может управлять. Даже своей собственной.       Но вопреки всему, Арсений смерти не боялся никогда. Однако шепотом (мелким шрифтом) всегда добавлял: «Своей». Долбанный Арсений Сергеевич Попов точно знал, что горит всю свою жизнь таким ярким алым заревом, оставляя вокруг выжженное пепелище (мемориал собственной памяти), что за ним она придёт неожиданно рано, неожиданно больно, и утопит в этой боли всех, кто когда-то смотрел с восхищением, с разинутым ртом и висящей, как у мопсов, слюной до колен. Антона зацепило. Нет, вы не поняли. Его сожгло к чертям и он был частью Арсеньевского пепелища. Арсеньевско-Поповской личной памятной гордостью. Потому что Шастун и сам горел, только не столь ярко, и Арсений всё же оказался сильнее. Змею её же ядом не убить, горящее пламя уже не поджечь, но Попов не поджигал, он выжигал изнутри — имя, лицо, воспоминания. Клеймил. Мешал огонёк внутри Антона со своим пожарищем и он не выдержал — поддался боли, стал мазохистом и сгорел. Дотла. Антон для Арсения был перевалочным пунктом, маленьким дополнительным факелом, и когда гореть было нечему, Попов ушёл, оставляя запах гари, дыма и оседающий на лёгких серый пепел из кусочков души гребанного слабого Антона Шастуна. Они часто говорили о смерти, особенно вечерами, особенно — когда Антон уже чувствовал, что догорает. Тёплые люди равняются живым, а он изнутри холодел с каждой новой секундой, отсчитывающейся стрелкой настенных часов, словно тикающей бомбой с секундомером. Из этих ночных монологов Арсения на маленькой кухоньке Шастун вынес два из трёх: 1. Самоубийство — не гарант, что смерть до тебя снизойдёт. 2. Арсений смерти не боится.       То, что только своей — ему важным не казалось, но Попов закрывал на это глаза из раза в раз, потому что в отличии от него, от великолепного, мать его, Арсения Попова, Антон идеальным никогда не был, и никогда не выбил бы три из трёх. Арсений боялся живых, а ещё Арсений боялся, когда эта жизнь обрывается. Он был чертовски великолепным, но всё же не чертовски бесстрашным. И смерть, блуждающая, словно по пятам, прямо сейчас прощупывала его пульс могильным холодом по запястьям и так опасно скалилась, и так трепала его самоуверенное эго-пожарище, грозясь потушить совсем, что у Арсения вместе с холодным потом к горлу горький ком подкатил. На ярко освещенной улице разгар июля, только впервые горят фонари-прожекторы перрона, а не он. Не «знаменитыйнеподражаемыйвеликолепныйэгоистичныйублюдок» — Арсений Сергеевич Попов. Просто фонари. Просто лежащий у его ног изуродованной куклой, но всё ещё безумно красивый Антон. И даже будучи холодным, неподвижным, сломанным — Антон светился изнутри приковывая к себе сотню взглядов и Попов был готов поклясться всему миру, жизни и смерти, что прямо сейчас Антон Андреевич Шастун — феникс. Его личный феникс. Его личное наказание. Арсений готов поклясться вновь через несколько минут под шумом поезда и гулом толпы, что трупные пакеты шуршат громче всего на свете. Арсений готов поставить точку и покаяться, когда поезд в направлении Санкт-Петербург — Воронеж, на котором Антон собирался отправиться домой, а отправился в лапы смерти, наконец, трогается. Он и есть сама смерть. Личная смерть Антона Шастуна.