под луной

— Подожди, повтори ещё раз… Золотистые глаза бегают из стороны в сторону, будто отчаянно хотят посмотреть на Лангу и в то же время ужасно этого боятся. Или просто стесняются. Потому что Рэки просит уже в третий раз рассказать эту безумную историю — о том, как снился ему каждую ночь и не давал спать, о том, что он очень много говорил и о том, чем они там занимались. — Рэки, прошу, не заставляй ещё раз пересказывать. Я и так чувствую себя сумасшедшим. — Нет-нет-нет, чувак, прости, — рыжий машет руками перед собой, будто это придаст уверенности его словам. — Ты не сумасшедший, просто это какая-то мистика. Ланга кивает в знак согласия, потому что этому всему действительно не может быть никакого другого объяснения. Неизвестный парень, живущий в другой стране, снившийся ему ночи напролёт, заставляя страдать от вечной бессонницы, теперь сидит рядом с ним на прогретом от палящего дневного солнца асфальте. А сейчас на небе рассыпаны яркие звёзды, и Ланга выхватывает из памяти какие-то знакомые созвездия, но больше всего вздохнуть не даёт невысказанная фраза о том, какая красивая сегодня луна, что отражается в спокойной глади океана. — Так а ты… кроме меня тогда действительно ни с кем больше не целовался? — смущённо спрашивает Рэки, и по тому, как он теребит подол толстовки, можно оценить степень его волнения. — Нет, — Ланга вдобавок мотает головой и вдыхает как-то слишком резко и прерывисто — тоже нервничает. — А… ты? — Ну вообще-то я даже в своих снах с тобой не целовался, так что нет. Его тон какой-то детско-обиженный, будто это Ланга виноват, что не снился ему в ответ. Но Рэки долго не дуется и продолжает смотреть на небо, откидываясь спиной на ровный тёплый бетон. Ланга не настолько глупый, чтобы не понимать намёков, но настолько нервничает, чтобы давать себе время и не делать глупостей. Он набирает в легкие побольше воздуха — словно собирается нырнуть на глубину, из которой больше не выплывет, — и говорит: — Луна сегодня красивая, правда? Рэки немного дёргается, не ожидая услышать подобное. Тем более от канадца, что ещё плохо разбирается в японской культуре. — Ты хоть знаешь, что это значит? Глаза рыжего прикрыты, а на лице расплывается какая-то грустная улыбка — наверняка ведь не знает, просто так сказал, а у Рэки от этого весь мир перевернулся. Он даже не замечает, как Ланга нависает над ним, смотрит своими невозможно голубыми глазами, которые сверкают ярче звёзд на небе. — Просто ответь и все. Рэки тяжело сглатывает комок, и сердце никак не хочет успокоиться. Руки Ланги едва подрагивают — то ли от напряжения, то ли от нервов, то ли оба варианта верны, и оставляют Рэки без какого-либо пути отступления. — Да… — медленно выговаривает он, не прерывая зрительного контакта. Видит, как мечутся глаза напротив. — Такая красивая, что умереть можно. Наклониться вниз, потянуться вверх — все как-то само собой и по инерции, пока их губы не находят друг друга в темноте скейтпарка. Мягкие и тёплые, они почти не размыкаются, превращая поцелуй в чересчур детский и наивный, но зато их первый. А потом ещё и ещё, пока у Ланги наконец не затекают руки, а ладони не начинают покалывать от мелких камушков, и он ложится на асфальт рядом. Их лбы соприкасаются, Ланга кладёт ладонь на румяную щеку Рэки, проводит большим пальцем по едва заметным ямочкам. — Ты красивее луны, знаешь это? — спрашивает Ланга, смотря в глаза, и ещё раз быстро целует в уже слегка запухшие розовые губы. — Насколько? — Рэки коротко смеётся, зная, что, конечно, он не красивее луны. Но это самое приятное, что он слышал в своей жизни. — Настолько, что умереть можно.