Рассвет на Берлинском кладбище

Укутанное мраком пустынное место, расположенное на самой окраине Берлина. Почти стертое из памяти людей, подобно выцветшей краске на вывеске прикрепленной к готическим воротам нескольких метров высотой. Старое кладбище, которому более, чем три сотни лет виднелось на горизонте темной полосой в окружении величественных деревьев. Незнакомый путник с легкостью мог спутать его с лесной чащей, если бы не отделяющая кладбище ограда из белого камня и множество гранитных могил, скрывающихся за ней. Над территорией кружили вòроны, эхом разнося свое хриплое карканье по округе. Луна освещала верхушки крестов и надгробий, разливаясь лучами по припорошенной снегом земле. Казалось, здесь было куда светлей, чем в поле; могильные кресты отбрасывали свои тени, будто бы «плясали» на искрящимся снегу между деревьями. Редко здесь можно встретить живые души, приходящие к своим родственникам, знакомым. Быть может, просто сменить цветы и молча окинуть взором старые могилы, а быть может и рассказать давно усопшим о последних событиях на этом свете. Верят, что мертвые все видят и слышат. Даже, как поговаривают, ходят по пятам за теми, кого любили при жизни. Словно стараются оградить от беды, надвигающейся на них. Что-то вроде ангела-хранителя, если они существуют. Скрипнула калитка. Вокруг безмолвие. С неба смотрели звезды, а шаги единственной живой души раздавались так резко. Под ногами идущего скрипел снег, а его силуэт быстро — но не менее плавно — перемещался между крестов. На надгробиях почти не видны имена тех, кто похоронен здесь. Где-то гравировка стёрлась, где-то лишь присыпана снегом. Наконец высокая фигура остановилась возле одной из могил. Стряхнув снег с памятника, на котором потертым от времени позолоченным шрифтом было написано «Вильгельм Майер». — Ну здравствуй, отец, — хрипло срывается с губ офицера, пока тот все ещё сжимает гвоздики в руке. Рядом находилась скамейка, поэтому присев на нее и тяжело вздохнув, Франц отвел взгляд в сторону. — Все не находил времени прийти. Сам понимаешь, работа. — Пауза. Даже не знает, о чем говорить… Когда в последний раз младший Майер приходил сюда? Кажется, это было лет семь назад. О чем он говорил? — уже и сам не вспомнит. Помнит, что лишь без устали делился происходящим в его жизни. Всегда задавался вопросом: если бы Вильгельм был жив — слушал бы он россказни собственного сына? Или бы вновь смерил его холодным безразличным взглядом, бросая что-то в роде «Мне плевать, Франц. Ты слишком эмоционален». Достав из кармана шинели портсигар и закурив, мужчина наполнил легкие густым тяжелым дымом, что медленно отравлял его изнутри. — Не сказал бы, что у нас все хорошо, но как минимум стабильно. «Советы» все держатся, а наши вроде как атакуют, так и наоборот. Я после контузии был отправлен в концлагерь в качестве начальника. Знаешь, меня хотели списать на «свалку истории», но я же Майер, куда мне там быть? — Усмехается, выдыхая дым в сторону. Когда-то его отец кричал, что Франц не достоин этой фамилии. Мужская рука трясётся, о чем свидетельствует дрожащий «огонёк» на конце табачного изделия. — Совсем недавно мне дали полковника и рыцарский крест «За отвагу». Думаю, ты бы как всегда усмехнулся, покрутил усы и сказал: «Куда тебе отвагу, мой мальчик? Ты хоть понимаешь, что это такое, златовласка?». Зимний предрассветный ветерок колыхал голые ветви деревьев, переносил снежинки с места на место, кружа их в предсмертном танце. Где-то эхом доносилось карканье ворон, летающих в поисках пищи. Поправив фуражку и оставив цветы на скамейке, штандартенфюрер поднял взгляд в небо. Звёзды освещали землю, будто наблюдая за ночной жизнью Берлина. Когда же в старой церквушке стали бить часы, ариец вообразил самого себя мертвым, закрытым здесь навеки… Ему показалось, что кто-то смотрит на него, и он на миг подумал, что это не покой и тишина, а глухая тоска небытия, подавленное отчаяние. — Годы маму не щадят, но она остается все такой же невероятной. В самом начале войны я отправил ее подальше отсюда. Сабина воспротивилась и пришлось ее оставить здесь. Не знаю, правильно ли я поступил… — Снова Франц тяжело вздыхает, обращая свой взор к могиле. — Она так выросла… Я даже не успеваю уследить за этой фройляйн. В этом году она выпускается со школы и начнет взрослую жизнь. Я уверен, она справится. Говорит, что хочет идти на педагога. — Пауза. — Она часто спрашивает, почему я работаю в концлагере, а я даже не знаю, что и ответить. Да и есть ли смысл? Все равно же не поймёт… Воцарилась мёртвая тишина. В горле встал ком, а дыхание было прерывистым. Сигарета истлела, устелив своим пеплом снег. — Ты же помнишь, как и почему я убил тебя? — вопрос эхом отдался в ушах, а по телу пробежала дрожь. Воспоминания волной накрыли его мысли, от чего Майер прикрыл глаза.

***

Это был холодный октябрь. Деревья давно скинули свою листву, устелив багряным ковром землю. Погода все ухудшалась, а сырость, казалось, была неотъемлемой частью середины осени. Даже люди словно стали раздражительнее с приходом осенней поры. Они укутывались в тёплые одежды, старались поскорее добежать с работы домой, дабы выпить с семьей по кружке горячего чая и обсудить события последних дней. Сегодня вновь шел дождь, поэтому ещё совсем юный Франц, которому едва исполнилось семнадцать лет, быстрым шагом направлялся домой. Укутавшись в чёрное пальто и часто смахивая в сторону влажные из-за дождя волосы, он напевал себе под нос какую-то песню, придуманную им же самим. Стоило Майеру войти в дом, его сразу одолело странное чувство. Все будто бы было иначе. В доме мертвая тишина, прерывающаяся лишь тиканьем настенных часов; его не встречает с улыбкой на лице сестра. Удивлением было даже то, что в такой вечер его отец был дома, а не где-то в баре. Об этом свидетельствовала его стоящая у порога пара обуви. Молча скинув пальто и пройдя в глубь дома, он поднялся в комнату к Сабине, что сидела на кровати и что-то рисовала. Девчонка никак не отреагировала на приход старшего брата, продолжая с опущенной головой выводить ленивые круги на бумаге. — Здравствуй, — слабо улыбается Франц, подойдя к сестре и сев рядом на кровать. — Как у тебя дела? Что рисуешь? — спокойным тоном продолжает юноша, потрепав Сабину по голове. — Нормально, — сухо и холодно сорвалось с губ девочки. Не поднимая головы, она продолжала бессмысленно вырисовывать круги. — От чего же ты тогда грустишь? Тебя обидел кто-то? — в голосе слышится волнение. — Мама с папой поругались, а перепало мне. Он снова сидит и пьёт на кухне, а мама в комнате у себя… — почти неслышно произносит младшая Майер, вздыхая. После прекратив рисовать и отложив листок, девочка резко обняла брата, прикрывая глаза. — Мне страшно, Франц. Почему папа так поступает? Неужели он не любит нас? Почему он всегда кричит на тебя и на маму? — маленькие ручки прижимались к талии юноши, а по щеке ребёнка стекла слеза. — Ну тише, Сабин, тише. Он любит нас и очень любит тебя. Просто он немного устал. Такое бывает… — Осторожно разъединив объятия и взяв сестру на руки, он пошёл в комнату к матери. Женщина сидела у окна, молча глядя куда-то вдаль. Услышав скрип двери, она обернулась, слабо улыбнувшись. — Мам, возьми Сабину и пойдите прогуляйтесь. Только зонтик не забудьте, там дождь. Я поговорю с отцом, — обращается он к самому дорогому и близкому его сердцу человеку, подходя ближе. Опустив сестру на ноги и перебросившись парой слов с женщиной, юноша покинул комнату. Прошло около пятнадцати минут, прежде чем мать и младшая сестра покинули дом, оставив Франца и отца одних. Расстегнув верхнюю пуговицу белоснежной рубашки и спустившись на кухню, где сидел Вильгельм Майер — семейное проклятие, названное «отцом», — юноша остановился в проходе. Мужчина, на висках которого уже виднелась седина, сидел за столом с трубкой в руке. Рядом стояла полупустая бутылка алкоголя и стакан. Он смотрел куда-то в пустоту, медленно выпуская дым и крутя кончик усов. — Чего стоишь, как бедный родственник? Проходи, не стесняйся. — Хрипло и небрежно смеётся Вильгельм, наливая спиртное в стакан и делая глоток. — Почему Сабина плакала? — спрашивает юноша, подойдя к столу и уперевшись в него двумя руками. Его плечи дрожали, а взор холодных серых глаз прожигал насквозь мужчину. — Почему она говорит, что ты — причина ее слез? — Франц, мальчик мой, неужели ты веришь в глупый лепет ребёнка? — продолжает насмехаться мужчина, вдыхая табачный дым. — Или ты ни чем не лучше своей сестры, Франц? — поднимает тяжелый взгляд голубых глаз на сына, все ещё усмехаясь. — Глупый-глупый мальчишка… — срывается с его губ полушёпотом, после чего Вильгельм опустошает стакан с коньяком. — Я ещё раз спрашиваю: почему твоя дочь сидела вся в слезах?! — повышает голос юноша, ударив ладонями по столу. Его плечи заметно дрожат, а челка спадает на глаза. — Хватит пить и поговори со мной нормально! — Франц, прекрати себя вести как ребёнок. Не забывай, с кем ты разговариваешь. — тон строже. Вильгельм поднимается из-за стола все ещё с трубкой в руках. Будто ожидает, когда его сын совершит глупость. Будто знает, каким будет следующее движение мальчишки. — Я не твоя школьная подружка, с которой ты можешь так обращаться. — Слегка сощурил глаза, от чего морщины на его лице стали ярче видны. Мужчина обходит стол, медленно подходя к сыну. — Ну же, Франц, скажи, какой я плохой. Как сильно ты ненавидишь меня и что твоя жизнь была куда лучше без моего участия, — словно шипит, бросая эти слова, как яд. Подойдя к сыну и несколько секунд глядя в его бесцветные глаза, в кухне звуковой волной от стен отдаётся звонкая пощёчина. — Маленький ребёнок, возомнивший себя борцом за справедливость. Кричишь и надрываешь горло как курица. Прийди в себя, мой мальчик. Франц делает шаг назад, ведь отец подходит почти вплотную. В его пьяных голубых глазах видна смесь ненависти с презрением, славно сдобренная насмешкой. Мужчина выдыхает неприятный дым юноше в лицо, глядя сверху вниз. Разница в росте небольшая, но довольно заметная. Младший Майер упирается спиной в стену, пока рука нащупывает выдвижной ящик в стоящей рядом тумбочке. Его тело дрожит, а рука, открыв «отделение» — достает оттуда пистолет, наводя его на отца. Вильгельм шире усмехается, после подходя юноше так, чтобы дуло направленного в его сторону оружия упиралось ему в лоб. — Ну давай, Франц, стреляй. Сделай то, чего ты так хотел всю свою жизнь. Давай, Франц, докажи, что ты стоишь хотя бы ногтя моего мизинца. — Безумная улыбка, заставляющая сердце разрываться на мелкие кусочки. Мальчишка готов заплакать, опустить оружие и и обессилено упасть на колени, склонив пред отцом голову и доказав, что он ничего не стоит в этом мире. — Отец, пожалуйста, услышь меня! Ты пьян! — дрожащим голосом произносит он, сильнее забавляя отца. — Да ты дрожишь, как осиновый лист. Ты тряпка, Франц. Златовласая принцесса, трясущаяся над каждой мухой. Что же ты такое, мальчик мой? Не можешь постоять ни за себя, ни за сестру и даже за мать… Ты худшее, что случалось с семьей Майер, запомни это. — снова вдыхает едкий дым, смеясь. — Стреляй, Франц, стреляй. Докажи, что ты стоишь моего времени и присутствия здесь. Не разочаровывай меня до конца, мой мальчик! Даже Сабина была бы смелее. — Не упоминай ее сейчас, она здесь не к месту. — Чуть вздёрнув подбородок к верху, младший Майер с ненавистью и неприязнью смотрит а глаза отцу. — А что такое, Франц? О, она бы выстрелила. Жаль только, что она не умеет. А представь, мальчик мой, как твоя юная сестрица идёт темной улицей домой, а сзади ее настигает какой-то грабитель, желающий не только драгоценностей. Он будет желать ее тело… Хрупкое, нежное и ещё невинное тело. Представь, как его грубые холодные руки прижмут ее к стене, а потом заберутся под юбку? О, она будет кричать, звать на помощь… Но кто ей поможет? Ты, разве? — снова горькая озабоченная усмешка. Чёрный зрачок сузился до самого меньшего, полностью давая рассмотреть голубого оттенка радужку глаза. — Не-е-ет… Ты будешь стоять и смотреть на то, как этот же грабитель закрывает свободной ладонью ей рот, в то время как вторая его рука будет исследовать девичье тело, лезть туда, куда не стоит. Сабина будет плакать… Надрывать горло, крича и моля о помощи. — Прикрывает глаза и наигранно качает головой в знак негодования. После снова приоткрывает глаза, удивляясь. — Я что, вижу слёзы? Ох, нет-нет, Майеры не имеют права на чувства, но ты, Франц, исключение. А представь, если бы этим грабителем был я?.. О, Сабина бы ненавидела нас. Меня за то, что я так жестоко надругался над собственной дочерью, а тебя за то, что ты не остановил. Как бы ты ей после этого смотрел в глаза? Мы бы сломали нашу маленькую Сабину, мой мальчик. Нашу невинную фройляйн… Нежное создание, сравнимое с белоснежными лилиями. — Пауза. — Знаешь, иногда мне кажется, что будь Сабина чуть старше и не моей дочерью — я бы встретил ее в темном переулке… — стоило Вильгельму коснуться руки сына, как в доме раздался выстрел. Тело упало на пол, а через несколько секунд по плитке стала растекаться лужа крови. Трубка отлетела в сторону, разбившись, а взгляд голубых глаз стал стеклянным. С губ Вильгельма сорвался последний вздох. Рука Франца дрожала, все ещё держа пистолет на весу. После медленно опустив оружие и прерывисто дыша, его взор упал на уже метровое тело отца. Брови юноши сведены к переносице, а в мыслях полный беспорядок. — Надеюсь, что ты сгоришь в аду за такие мысли, — шипит Майер, переступив через труп мужчины.

***

Вновь сигарета тлеет в мужских губах, а взгляд пусто смотрит на могилу. Ему никто не ответит. Любил ли он отца? — да. Сможет ли простить все то, что этот мужчина сказал ему и сделал? — вряд ли. Поднявшись на ноги и положив цветы у надгробной плиты, он тяжело вздохнул. — Не знаю, отец, гордился ли бы ты мной сейчас. Думаю, что вряд ли, ведь для тебя я всегда был пустым местом. Игрушкой, на которой можно было спустить все свои эмоции. Начинало медленно светать. Очередной восход солнца, сопровождающийся кровавым оттенком на небе. Создающий сумерки, он медленно сменял темное время суток. Подобный пейзаж поражал, ведь ни в каком другом месте не представлялось возможным лицезреть мир, столь не похожий ни на что другое, — мир, где так хорош и мягок исчезающий лунный свет, точно здесь его колыбель, где нет жизни, нет и нет, но в каждом темном тополе, в каждой могиле чувствуется присутствие тайны, обещающей жизнь тихую, прекрасную, вечную. От плит и увядших цветов, вместе с осенним запахом листьев, веет прощением, печалью и покоем. Пауза затянулась, поэтому выдыхая серый густой дым, поражающий и без того больные легкие, он усмехнулся. — Ты был отвратительным отцом с самыми отвратительными мыслями. Жалею ли я, что убил тебя? — возможно. Но мне тебя не хватает. Не хватает твоего строгого взгляда, хриплого смеха и даже советов, которые были глупыми. Может, ты и наблюдаешь за нами, я не знаю. — Отводит взгляд в сторону, собираясь с мыслями. — Бывай, отец. Не знаю, когда я в следующий раз приду к тебе. Может через год, может через пять. — Тяжело вздыхает Франц, после чего, поджав губы и развернувшись, пошёл прочь, оставляя после себя следы от шагов.