Сердцебиение

— Простите, сэр… — окликнул звонкий голос, и поспешный стук шагов усилил свой напор. — Целитель Малфой… — Мне некогда, — отрезал он через плечо, заставив запыхавшуюся медсестру испуганно остановиться. Распахнув дверь в свой кабинет, Драко влетел в темную комнату. Проигнорировав возможность включить свет, он опустился на диван. Сука. Блядский абсурд. Блядское помутнение. Блядские шутки, парадоксы, странности. Блядская данность. Сука. Этот ебучий мир в который раз производил на его глазах сдвиг. — Я прошу тебя, Малфой. Я умоляю. — Засунь в жопу свои блядские мольбы и уйди нахуй… — Она умирает, — прорычал сквозь зубы Блейз. — Я сказал, — толкнув его в грудь, выплюнул Драко, — уйди нахуй из моего дома, Забини, — захлопывая дверь, отрезал он. У некоторой дружбы был срок годности — ему пришлось это понять. Как и то, что Малфои вовсе не являлись неприкосновенными. Как и то, что у магглов по венам текла совсем не грязная кровь. Как и то, что все в жизни было чересчур хрупким. Как и то, что все однажды в один миг возможно потерять. Драко не думал, что когда-либо у него были настоящие друзья, но Блейз… Блейз почему-то все годы их школьной жизни находился с ним — словно хорошая привычка, данность. Каждый раз зная, что стоило сказать или, вернее, когда промолчать, не спрашивать, просто быть рядом. Ровно до того момента, как возникла тень или, вернее, образ — чей-то, — хрупкая фигура и знакомая рука. Слабое место — козырь в рукаве Темного Лорда. Дафна. И их дружба унесла в могилу два цветка — прекрасных, светлых: навсегда потерянный нарцисс и пряный лавр. Втянув в легкие застывший кислород, Драко улегся на диван и крепко сомкнул веки. Сука. Дни, когда он думал о потерянных возможностях, давно прошли. Нарцисса умерла. Люциус умер. — Малфой, прости меня. Прости, но я не мог не рассказать, — захлебываясь, шептал Блейз. — Они пытали Дафну. Лишь одна вещь оставалась неизменной — он надеялся больше никогда не увидеть кого-либо, связанного с прошлым; кого-либо со времен войны и дней убогой школьной жизни. Именно поэтому по окончании срока домашнего ареста он отправился во Францию, вычеркнул всех, кого он знал, и едва удержался, чтобы не стереть себе о прошлом память. Его ненавидела Британия, и он с восторгом ей ответил, покидая эту гниль. Нарцисса всегда говорила Драко, чтобы он исполнил все свои мечты, но он сосредоточился на той, которую всю жизнь в себе хранила мама. Он стал целителем. Исполнил ту, которая теплела где-то глубоко в ее душе — до смерти. Той, что забрала в последний день самый красивый свет. Велением руки и голоса, велением слабости — дружбы. Велением предательства и ебаной «любви». Когда Нарцисса умерла, он пожалел лишь об одном — он так и не заставил маму им гордиться, он так и не исполнил вовремя ее мечту. И лежа на своем диване в этот миг, Драко жалел еще — ему не стоило в тот вечер возвращаться в Англию. И лежа на своем диване в этот миг, Драко жалел еще — что было бы, если в тот день, когда свихнувшаяся тетка направляла в Грейнджер луч, он бы вмешался?

***

— Доброе утро, целитель Малфой, — отдав бланки ему в руки, просияла чересчур улыбчивая медсестра. — Мистер Уильямс благодарит вас и сообщает, что у него все в порядке. — Кто это? — скучающе поинтересовался он, окидывая взглядом вновь расширенный анамнез Грейнджер. Драко не позволил себе слишком много думать о причинах просьбы его раздобыть. — Вы удалили его отказавшую поджелудочную железу и вырастили новую, сэр, — отчеканил звонкий голос медсестры. Драко никак не мог запомнить ее имя. — Вы спасли ему жизнь. — Идиот с диабетом, — хмыкнул Малфой. — Слова благодарности — все, что он передал? В его клинику обращались обреченные. Богатые и обреченные — должен был он сказать. И каждому из них — кто смог себе это позволить — Драко в самом деле был способен вернуть жизнь. Опыт стоил огромных денег. Опыт стоил слишком больших сил, и Малфой никогда не был готов обманывать себя и строить блядского святошу. Два года. Ровно столько заняло у большей части проклятой магической Британии, чтобы принять факт уникальности фигуры Драко. Бывший Пожиратель Смерти, пробывший три месяца в гниющем Азкабане. Потерявший имя гребаный аристократ, которого приговорили к семи месяцам условно. Малфой никогда бы не вернулся в место, где однажды потерял все, что имел. Месье Боссан — его учитель, гений и именно тот, кто научил Драко не просто исцелять и пользоваться зельями и палочкой, а творить то самое неведанное «чудо», держать за руку стоящую у тела смерть и говорить: «не в этот раз», «я тебе этого не разрешаю», — убеждал его вернуться каждый раз. «Страшно не совершить ошибку. Страшно не хотеть ее исправить. Верни свое имя, Драко, и заставь их себя уважать». Но Малфой даже и не думал возвращаться в Англию; даже не думал снова становиться частью некогда почти сожравшего его, сгнившего и одержимого — ждущего следующего ублюдка — мира. В день, когда волшебное сообщество вздохнуло с облегчением от смерти сумасшедшего, Малфой лишь осознал еще одну блядскую вещь — все повторится снова. Не сегодня, не сейчас, может быть, даже и не завтра, не в этом столетии, но повторится. Непременно. Всегда будет кто-нибудь еще — безумный, опьяненный и отравленный ебучей властью. Драко было больше нечего терять. И не за что бороться. Некогда светящий свет — Нарцисса умерла — погас. Некогда твердая поверхность — Люциус умер — навсегда увязла. Драко закончил медицинский университет во Франции — маггловский — на два года раньше. «Это невозможно» — шепот, что сопровождал его самодовольный взгляд. Магия и в действительности творила чудеса, но те целители, которые пренебрегали маггловскими технологиями, были кончеными идиотами. И именно поэтому они стояли на десять шагов назад. Месье Боссан раскрыл ему и эту тайну. Он ни разу не сказал, откуда он, но Драко всегда в глубине души подозревал, что он бывал в Британии. И может быть, он там родился. Его клиника была открыта для всех, кто пришел. Месье Боссан часто не брал с пришедших пациентов денег. Драко никогда не разделял его порывы к альтруизму. Он просто был рад, что тот позволил ему наблюдать, позволил ассистировать на операциях, позволил стать его правой рукой и научил Малфоя видеть жизнь. Драко бы никогда и ни за что обратно не вернулся. Сука. «Никогда» — слово, которое он ненавидел. Его «никогда» имело чересчур короткий срок. — Он также сообщил, что на ваш личный счет в Гринготтс… — сияя, продолжала медсестра. — Ясно, — скривившись, оборвал осипшим басом Драко. — На сегодня больше никого не назначай, — отрезал он и, сложив бланки пополам, двинулся дальше. Несмотря на отличающиеся с месье Боссан условия возможности попасть в их клиники, деньги — последнее, что интересовало Драко. Так же, как и пресловутые «спасение», «помощь», «здоровье», «чья-то жизнь». Драко было плевать на жизни пациентов. Ему нравился процесс. И ему нравилось играть с чем-то доселе неприкосновенным. Смертью. С силой сжав листы в своих руках, Малфой бросил уставший взгляд на дальнюю палату. Сука. Ни одна попавшая к нему душа не покидала клинику умершей. «Никогда». Опять и снова. Сука. Ебаная Грейнджер. Ебаное все.

***

08:02. Отказ от завтрака. 09:37. Отказ от сиделки. 10:21. Отказ от перекуса. 13:31. Отказ от обеда. 16:11. Отказ от поддерживающей терапии. 18:17. Отказ от ужина. 22:01. Отказ от посещений. Стоя в полутьме уснувшей клиники, Драко в который раз размытым взором вглядывался в появившийся у него на столе отчет за этот день. Сука. Как же он ненавидел Грейнджер. Тихие шаги заставили его мгновенно скомкать уже смятый лист. — Она хочет общаться только с вами, — появляясь позади, проговорила робким голосом целительница. — Мы испробовали… — Напомните мне ваше имя, — грубым басом Драко оборвал и резко обернулся. — Хотя нет. Не говорите, — снова Малфой перебил, глядя на приоткрытый рот. — Мне наплевать, — обнажив зубы, он зло улыбнулся. — Вы уволены. Всего хорошего, — кивнув в сторону выхода, он сунул в карман своего халата скомканный отчет и принялся шагать по коридору. — Подождите, — кинувшись за ним, ломающимся голосом пыталась обратиться пораженная целительница. — Я… Едва не врезавшись в фигуру Драко, она замерла, как только он остановился. — Я… — захлопала она глазами. — Я не понимаю… За что? — бегая между поглотившими всю радужку зрачками, заикалась тонким голосом она. Сука. Как же он терпеть не мог женские слезы. — За то, что не смогли найти подход к своему пациенту, — Драко прошипел, склонившись вниз. — Для моей клиники подобный непрофессионализм не может быть приемлем. Выметайтесь. Бросив на увлажнившиеся веки раздраженный взгляд, Малфой поспешно развернулся и направился в конец темного коридора. Сука. Распахнув со злостью дверь, он влетел в одинокую палату с неизменным запахом, витающим по ней. Так пахла смерть. Аромат затхлости и зелий. Тубероза. Кислота. Отчаяние. Мускус. Соль. Он хотел вышвырнуть отсюда Грейнджер. Он пришел сюда лишь с одной целью — выгнать ее. Или наорать. Заставить извиняться, плакать, пожалеть и убежать. Но оказавшись в облаке этого едва тлеющего аромата; оказавшись вновь в невыносимо душной комнате и взглянув на нее — лежащую в обличии, готовом к савану, смотрящую на блеклую проекцию, неспешно обретающую фон, — все тело замерло, эмоции остыли; те слова, которые он так хотел сказать, исчезли в никуда. Магия — черная. Смерть — ее обнимала. Он не смог ни звука — вновь — произнести. — Ты покидал страну, — почти неслышно Грейнджер начала, и его ноги сами двинулись по направлению к ее фигуре. — После своего домашнего ареста, — все еще не глядя на него, она шептала, — ты пропал. Остановившись около подножия кровати, Малфой замер, без слов смотря на нее. — Куда ты уезжал? — Во Францию, — ответил Драко. Не съязвил, не нагрубил, не накричал. Ответил правду — просто. Словно он общался с другом — просто так. — Ты стал целителем именно там? — спросила она, обернувшись, и их мутные зрачки столкнулись, как вчера и как однажды. Как в том зале после битвы и как в зале, полном слез. Как в тот момент, когда она кричала, лежа на чистейшем мраморе. Как в тот момент, когда он стоял и смотрел. — Ты отказалась от еды, — закрыв сознание стенами окклюменции, Драко прервал их разговор. Не в этот раз, не в этот час. Вернее… Снова. «Никогда». — Думаешь, умереть от голода быстрее? — Мне не хочется, — ответила она. — Меня тошнит. Ее глаза казались браком на погрязшем в грязи камне. Сделанной ошибкой, прикрепленной не к тому прекрасному созданию — скульптуре, — изваянию. Веснушки, некогда блестящие на коже, посерели. Глаза впали. Скулы выпирали, искривляя бледное лицо. Она была на грани смерти — той, которую заметит в данный миг даже слепой. Увидит и почувствует. Сможет потрогать. Странность. — Голод лишь усилит боль, — оставил он, подойдя ближе. Его тело опустилось в кресло, замерло, расслабилось и отдалось — само собой — на волю ее прихоти или приказа, ожидая действий. Словно Драко был для нее кем-то — значимым и близким. Словно оставаться здесь являлось важным — для него. — Ты так и не ответил на вопрос, — неспешно обернувшись, выдавила Грейнджер, и он понял, про какой она вопрос. Драко никогда не пытался верить во весь этот бред. Маггловский бог, некогда живший Мерлин. Все предписано, известно и предрешено. Что сделала бы, зная, что она умрет в тот день, — велением руки того, с кем ее сын дружил так много лет, — Нарцисса? Изменила бы решение однажды Дафна? Нет. Он знал. Он понял. И в это мгновение он ненавидел Грейнджер еще и еще. Он поступил бы, как она. В тот блядский год, в тот блядский шестой курс, когда все его дни были омрачены желанием избавиться от этой жизни, Драко думал — много — именно о ней и именно о нем. — Ты сделала ошибку, заявившись ко мне в клинику, — отрезал Малфой, и он понимал, как жалко в самом деле он звучал, как он пытался защититься. От нее и от себя. — Я никогда не знала, что сказать, когда в детстве игра в вопросы доходила до него, — не обратив внимания на обозленные слова, продолжила с легкой полуулыбкой Грейнджер. Гермиона. Драко не думал даже в мыслях о возможности назвать ее именно так. — До этого вопроса. Луч проекции чернеющего сердца потемнел — Драко заметил. Мышцы гулким топотом неравномерно трепетали. Бурый цвет — ее оставшихся до конца дней — горел, пылая отражением в потерянных глазницах. Громко выдохнув, Малфой призвал ее оставленную карту и раскрыл. Зачем? Он видел каждую указанную цифру ее сделанных анализов — он помнил. В боковом кармане все еще лежал подробный скомканный отчет. Зачем? — Тебе нельзя было пить Оборотное, — сказав об этом, Драко замер. Почему он это произнес? Блядский абсурд — опять и снова. Помутнение рассудка. Парадокс. Мог ли Малфой хоть раз за свою жизнь — даже в страшнейшем сне, в галлюцинации, в пьяном бреду, под пытками — представить, что однажды Гермиона Грейнджер придет к нему умирать? Просить. И умолять. О своей смерти. — Где Поттер и Уизли? — спросил он, переведя свой взгляд на ее впившиеся в него веки. Она изучала — пристально — его. Смотрела долго, глубоко и прямо. Она почти заглянула вглубь. — У тебя в клинике ужасные подушки, — выдохнула Грейнджер, и он заторможенно моргнул. — Тебе стоит их заменить. — Что? — Они неудобные, — бросила Грейнджер тихо и перевела зрачки на дверь. — Ты сам на них лежал? Все и в действительности было невозможным. Невозможно, чтобы Малфой в этот миг сидел именно здесь, в этой палате, рядом с умирающей гребаной Грейнджер — умирающей от ебаных последствий Круциатуса его сошедшей с ума тети. Невозможно, чтобы в этот миг они беседовали о подушках в его клинике, как будто они собирались с ней каждое воскресенье и бок о бок говорили о цветах. И невозможна жизнь, в которой Драко Малфой молча ожидал финала ее слов, не зная, какой из вопросов будет следующим. И невозможна жизнь, в которой все происходящее и вправду было с ним. — Ты отказалась от сиделки, — подаваясь вперед, Малфой низким голосом проговорил. — В чем смысл твоего здесь пребывания? — Ты знаешь мой ответ. — Так же, как ты, блять, знаешь мой, — прорычал он, но ее взгляд не оторвался от привычной точки. — Это тебе не отель, — не останавливался он. — Я и так сделал исключение, не вышвырнув тебя отсюда вон. Тебе была назначена сиделка, но ты отказалась. Тебе была назначена поддерживающая терапия, но ты не позволила даже начать, — хрипло говорил Драко. — Какая у тебя причина оставаться в моей клинике? Ты занимаешь чье-то место. Неужели все твое великодушие было подобно храбрости, Грейнджер? Таким же напускным. — Почему ты вернулся? — вдруг негромко выдавила она, вновь заставив Драко задохнуться. — Если ты уехал, — пояснила она тихо. — Почему вернулся? Блять. — Пожалуйста. Малфой, я умоляю. — Пошел нахуй. Блять. Поднявшись рывком с кресла, Драко хмурой статуей возвысился над ней — стоя прямо перед проекцией темнеющей и бьющейся надрывным ритмом мышцей, распаляя воздух и сгущая тени, — вновь. — Освободи палату, Грейнджер, — грубым голосом он прохрипел. — Я аннулирую твой ебаный контракт, можешь не беспокоиться. Гребаный вздор. Или же повод. Скрытое желание. Блядский обман. — Мне нужно… Что, если в тот день или в ту ночь он должен был узнать — о чем-то? Что, если в тот вечер или утро все — в действительности — оказалось вновь предрешено? — Ты все еще меня ненавидишь? — усмехнулась она. Грустно. Или, может быть, ему казалось. Или, может быть… — Мне наплевать на тебя, Грейнджер, — отозвался он. — У тебя нет ни одной, даже самой мелкой причины, чтобы находиться здесь, — сузив свой взгляд, дополнил Малфой. — И я тебе об этом говорю не как твой школьный враг, а как целитель. Покинь клинику. — Мне некуда идти. Казалось, что все окна в душной комнате в одну секунду распахнулись, и казалось, что весь воздух обратился в прах. Хлынувший ледяным потоком — летний. И остывший несколько веков назад. Малфой безмолвно оставался рядом — словно камень, словно тень. Слова застыли где-то глубоко. Он почти выдавил из себя: «мне-то что?», или «проваливай», или… Но вновь не смог. И темная вуаль накрыла оба тела. Магия — запретная. Смерть — наступала. Его руки — связаны. Ее — безвольны. Души — навсегда заточены. Он должен был в этот момент ей нагрубить. Он должен был на нее наорать, спустить с небес и выгнать, но… Но Драко Малфой снова и в который раз не мог произнести ни слова. Молча возвышаясь рядом, он остекленевшим взором наблюдал. И ждал. Какой исход у этого произведения? До боли странный. Звуки в комнате утихли, слышен лишь усталый стук. Огни, тянущиеся слева. Темный свет зашедшего заката за окном. Который сейчас час? Неважно. — Где Поттер и Уизли? Все, что Драко удалось, — сказать, спросить, сдавленно вымолвить. Как получилось так, что Гермиона Грейнджер оказалась в блеклой комнате с искрящимся от воя смерти цветом? В одиночестве погасших взглядов за стеклом. Как получилось так? — Ты тоже не ответил на вопрос, — негромко прошептала Грейнджер, улыбнувшись. Горько. Или, может быть, ему вновь показалось. Или, может быть… Спал ли Драко хоть раз на тех самых подушках? Кажется… Нет. Кажется… Конечно же, ее вопрос в другом. Что сделал бы в последние дни — жажды — Малфой? Захотел бы он вернуть — или насильно отобрать — потерянный контроль? Да или нет? Единственное, что осталось, и единственное навсегда неукротимое, невластное. Да или нет? Он знал ответ. И она знала — Драко понял это по ее глазам, по дрогнувшей улыбке. Сука. Грейнджер всегда знала, куда шла. — Как долго ты планировала свою эвтаназию у меня в клинике? — сквозь зубы он спросил. Надрывно. Хрипло. — Не так долго, как ты думаешь. И снова нет. — Да неужели, блять? Где твои дружки, Грейнджер? Она не ответит — Драко понял. И в который раз неясная фигура укротила хлынувший в палату мрак. Она молчала — долго. Как и он безмолвно все еще стоял и наблюдал. Два взгляда, два зрачка, две радужки. И две столкнувшиеся посреди разрушенного мира одинокие души. Гул трепета проекции замедлил интенсивность. Ветер замер. Все осталось неподвижным. Все. На несколько секунд. — Покинь палату, Грейнджер, — разрушая магию и плотность, наполняя кислород привычным ароматом — зной, — устало прошептал осипшим голосом вздохнувший тихо Малфой. — Тебе нечего здесь делать, — он замедлился и помолчал еще пару мгновений, прежде чем сказать: — Найди себе приют. Шум топота. Стук каблука. Он вышел из застывшей комнаты — чересчур быстро. Он почти не помнил, куда длинными шагами его привел путь. Запахи сорванной победы и величия; отобранное право. Шторы — плотные. Во мраке комната сияла под луной. В детстве Драко мечтал о кабинете папы. Он мечтал, чтобы такой же был и у него. Щелчок замка. Скрип кожи на хранящем отпечаток тела Малфоя диване. Все было привычным и все было как всегда. С тех самых пор — в то лето и в тот выбор. Верни свое имя, Драко. Его право. И цена. — Я знала, что ты все-таки вернешься, — обессиленно проговорила Дафна. — Блейз не верил, но я говорила, что… — Лучше бы ты сказала ему о проклятии, Гринграсс, — ледяным тоном перебил сиплые звуки Малфой. — Он ведь думает, что существует способ тебя исцелить. Она не стала умолять его молчать или пытаться оправдаться. Робкая улыбка и полуприкрытые глаза. — Ты ведь никогда не влюблялся, правда? — тихо выдохнула Дафна, глядя на него. Влюбленность. Искра. Жизнь. Желание. В чем прелести и в чем порок? Для жизни — самое прекрасное. Для смерти навсегда существовала лишь любовь. Влюблялся он? Наверное. Должно быть. Но он точно знал, что он любил. До боли пошлое клише. В холодной комнате Драко лежал в который раз на ставшем для него кроватью кожаном диване и был уважаем — снова. Был богат и признан. Одинок. Что есть любовь? Два тела, спутанные в нежности и страсти, — пошлость. Две нашедшие друг друга части одной порванной души — клише. Он знал, что он любил. И не однажды. Но то чувство никогда не шло бок о бок с вмиг сошедшей мыслью каждого зеваки в голове. Любовь. Любовь. Драко любил витающую власть в его ладонях, стоя рядом с телом, полным запахом нависшей смерти. Драко любил мамин сад, и Драко больше всех любил ее. Но эта мера не подходила для красивого и вычурного описания. Мир знал лишь пошлую любовь, напитанную стонами и страстью, или… Может быть, он оказался вновь не прав. И, может быть, в один из дней он заберет свои слова обратно. Может быть, в его прикрытых веках наконец рассеется застывший образ и немыслимая — столько лет, — забытая и столь невинная, как детство, чистота вновь неожиданно вернется. Может быть. Но до тех пор он будет засыпать в холодном кабинете клиники с карикатурным блеском незаконченной картины на глазах и ожидать неясного момента. Тускло. В тусклой комнате сияла далеко за шторами луна. А Драко Малфой думал об успехе. Драко Малфой думал о любви и о лежащей девушке в палате. Той, которая покинет этот мир у него на руках.