Он хороший друг

Темнота… страшит. Очень. И не то, что-бы просто пугаешся, через секунду прогоняя наваждение. Нет, она приводит в ужас, заставляя волосы на затылке шевелиться, искусывать и рвать губы до крови, пока пытаешься отогнать все мысли ужасные, фигуры, которые рисует больная, подпитанная фильмами ужасов и снов страшных, фантазия. Когда сидишь, например, на полу, пресс спокойненько качаешь, потом раз, зажмуриваешь глаза — отдышаться, прекратить головокружение. А вместо ожидаемой темноты с разных углов на тебя смотрят. Там, в окне, человек какой-то, с глазами белющими, к шибке притулился и лупится, не моргая. И рот приоткрыт, сквозь губы бескровные слюна течёт, измазывая стекло. А из угла ползёт что-то, перебирая руками длинными, а глаза — наоборот, чёрные полностью, будто прямо на тебя смотрят. Больше всего пугает скорость этой твари. Вроде, только передние конечности действенны, а ползёт с темпом змеи противной. И бесшумно полностью, по ковру, прямо к тебе. И между ног расставленных на тебя тоже что-то смотрит, но уже осмысленно, живой человек будто. Тянется пальцами тонкими к стопам, медленно притягивая к себе, так же медленно лицо к ним приближая. И резко пасть открывает, зубами гнилыми в кожу впивается, сразу до мяса, чтобы брызнуло всё, на лицо ему попало. А оно улыбнётся, вроде даже ласково, потянется к коже своей, на которую попала жидкость. Ладонями размажет по себе, пальцами окровавленными к тебе потянется, и по твоей коже растирая. А ты лежишь, ручками своими, которые сжимаются со всех сил, оставляя ногтями острыми полумесяцы, глаза со всех сил прикрываешь, в уши слёзы заливаются, которые безостановочно льются. Сам вроде понимаешь, что от мрака хуже будет только, а руки одернуть не можешь, правда пытаешься, а ничего. И продолжаешь рыдать, без возможности остановиться. В мутном сознании горит ярким светом надпись, мол «Неправда всё это, открой просто глаза, слышишь? Откроешь — всё пропадёт». Представили? Ване вот представлять не нужно. Всё наяву — хотя, это же ведь просто фантазии, выдумки переутомившегося сознания, попытка выпустить эмоции, пусть весьма жестоко. Тут даже можно сказать «очень». И ещё несколько десятков раз это самое очень, пока горло не запершит. Хотя, оно и так уже дерёт жутко, от слёз непрекращающихся, от попыток вздохнуть нормально, а не лежать, дышать поверхностно и отрывисто, задыхаешься будто. Остаётся лежать только, ждать, когда этот ад прекратится и молится всем на то, чтобы быстрее всё кончилось. Даже если он не верующий. И даже если всё чаще проскальзывает мысль, что лучше, чтоб и он кончился. Чтобы не было больше такого. Чтобы не трястись каждый раз, когда свет выключен. Чтобы не паниковать, не сдерживать тремора всего тела, когда глаза надолго закрываешь. Чтобы не бежать со всех ног на кровать, не кутаться в одеяло, не пытаться сдержать всхлипы и поскуливания от того, что в соседней комнате есть кто-то. Может, было бы неплохо, если бы его такого нашли. Возможно, помогли бы даже. Да, было бы славно. Думает, что, вероятно, было бы легче переживать такие моменты. Паническими актами он их категорически отказывается называть. Просто временная потеря контроля над собой, всего лишь. У всех же бывает так, правда ведь? Правда, только у других это происходит от положительных эмоций, на несколько секунд только. А у него от ужаса, от понимания, что он ничего сделать преждевременно не сможет и придётся всё это проживать от начала до конца каждый раз. Определенно легче было бы, да. Почему-то первым на роль спасителя этакого Серёжа попадает. Своими шутками тупыми атмосферу разбавит, поднятся поможет, салфетки и воды попить принесёт, вечность потом подстёгивая из-за ситуации этой. Ваня цыкать будет и глаза закатывать, а сердце о рёбра биться будет больно, от воспоминаний гадких. Быстро тему переведёт на другую, из-за которой тоже будут шутки придурошные, но не так сильно в панику вгоняющие. Знаете, Сережа правда ведь спасителем стать может. Такой себе принц для беспомощной принцессы. Он ведь сейчас на кухне Вани сидит, макароны ест, которые сам и приготовил. Ваня отказался, сказал, мол, не голоден и к себе пошёл. Сказал, через минут семь придёт. Уже пятнадцать прошло, а нет его все ещё. Думает, ну дела какие-то важные у человека, может дрочит он, зачем отвлекать. И вроде даже всхлипы и скулёж доносятся. Ага, шумоизоляция ведь ни к черту. Вдруг в этой светлой головушке — темной, вернее — мысль гениальная вспыхивает. А что, если снять Ваньку. Прямо во время совершения всех непотребств. Гениально же, ну. Выставлять он этот материал конечно же никуда не будет, для себя просто. Точнее, для Вани. Чтоб чаще видеть его лицо покрасневшее, насупленное, перепуганное немного. Главное, не переусердствовать, чтобы по шапке слишком сильно не получить. План донельзя высокоинтеллектуальный и легкий. Так что Серёжа просто достаёт телефон и идёт к комнате, где уже девятнадцать минут назад скрылся Ваня. Дверь медленно открывает, радуясь несказанно их новизне и ещё невозможности скрипеть. Взгляд сначала на кровать направляет, как и телефон, недоуменно ресницами хлопая, когда никого не замечает там. Телефон прячет, дверь уже полностью открывая и по комнате глазами пробегается. Замечает сжавшийся комок непонятно чего, лежащих посреди комнаты, на ковре белом. Этот комок почему то в одежде Вани и очертаниями тела на самого Ваньку похож жутко. Трясётся только весь почему-то, ревёт вроде даже. А Серёжа стоит и продолжает ресницами своими хлопать, рот открывать и закрывать, взглядом обескураженным глядеть на тело под собой. Даже не заметил как подошёл, до чего ошарашен, ужас. Хорошо хоть мобилу убрал, а то экран бы уже украшали куча трещин мелких. — Эй, Ивань, а че с тобой? — бормочет обескураженно, не сразу понимая, что сказал что-то. Горло прочищает, спрашивает уже уверенней, но с постепенно нарастающей паникой. Мало ли какая херня с Ваней творится. — Чел, слышишь меня, нет? Скажи хоть что-то, пугаешь меня. А Ваня только сильнее рыдает, на звук поворачивается, рук от глаз не отнимая. Наконец-то. Наконец-то ему помогут. Сейчас закончится всё, его пожалеют, шептать что-то успокоительное будут. Пожалуйста, скажите, что так и будет. Порыву какому-то непонятному повинуясь Серёжа плюхается возле парня, руками тянется к лицу его, но не чтобы кровь размазать, а дабы Ванины ладони напряженные от лица покрасневшего убрать, по щекам впалым погладить. Ловит взгляд Ванин поплывший, замечает его порыв ближе присунутся. Губами с кровью запекшейся бормочет что-то быстро-быстро, разобрать невозможно. — Тише, тише, мой маленький, чего ты так, — шепчет успокаивающе, ближе подползая и голову того на колени свои кладёт, а мысли в голове со скоростью света летают, путаясь и самого Серёжу запутывая. — Давай на кровать ляжешь, хорошо? Ваня никак не реагирует. Знаете, когда у тебя паническая атака, сложновато не то что говорить, а вообще информацию какую-либо воспринимать. Так что он только жмётся сильнее, не сомневаясь почему-то даже, что перед ним живой человек, а не плод воображения. Он вообще на всё согласен, лишь бы его пожалели и помогли. Или хотя бы с пола твёрдого подняли. — Давай тогда на кровать, — понимая, что ответа никакого он от Вани не дождется, сам решает что-то сделать. — Господи, как тебя поднять то… Умудряется подцепить его под коленками, как можно аккуратнее поднимаясь с тельцем беспомощным. Хорошо хоть не брыкается, а ближе только тулиться, и на том спасибо. Серёжу в добавок к ситуации этой абсурдной ещё очень забеспокоила легкость Вани. Ну не может взрослый шестнадцатилетний парень, ростом почти 175 сантиметров ощущаться так же, как и десятилетняя племянница Серёжи, которую тот иногда на руках носит с её просьб. — Вот, лежи пока, — доносит к кровати, к счастью, без травм и хочет уже на кухню за водой идти. Заметив, что Ваня обеспокоено тянется вслед за ускользающей рукой, всё же откладывает планы. — Хорошо, не буду идти я никуда, тут посижу, ладно? Рука сама тянется к волосам, которые от пота мокрые, а ладонь почему-то в омерзении не отдергивается. Странно однако. Хотя, Серёжей сейчас движет только желание помочь. Успокоить, показать, что Ваня в безопасности и нет причин ни для каких слез. Гладит, наблюдая, как дыхание того постепенно выравнивается, тело уже не так бьет дрожь. — Что же ты так, маленький, м? — знает, что не ответят, и продолжает говорить. Ну не гений ли? Хотя, где-то на подкорке сознания мысль шастает, что Ване сейчас это и нужно. Нужно, чтобы шептали успокаивающе, волосы перебирали ласково. Не важно даже, что из-за ещё не прошедшего гула в ушах он ни черта не разбирает. Серёжа так и шепчет глупости милые, комплименты делая, непонятно даже, зачем. Ваня только голову под касания приятные подставляет, улыбается вроде даже самыми уголками губ, жмурится. И слова даже какие-то начинает разбирать. Постепенно доходит, что всё закончилось. И нет, он не лежит на полу, не цепляется за ворс ковра в последних вздохах судорожных и не лежит там ещё несколько часов, усилием воли себя потом на кровать перекладывая и просыпая после такого ещё часов 12. Нет, он лежит на мягкой кровати, возле живой человек, его гладят, ещё и комплименты вроде делают! Не сказка ли? — Ты меня маленьким назвал, что ли? — голосом сорванным шепчет, краснея от осознания всей абсурдности ситуации. То есть, его сейчас гладит Серёжа, называет ласково и видел всё, что с ним происходило. Пиздец. Пиздецпиздецпиздец. Господи, какой ужас. Честно, Ваня бы заплакал, не выплакав весь дневной запас слез до этого. Серёжа уже хочет ответить, улыбаясь добро, но его перебивает Ваня. Точнее, шок и страх в его глазах и дерганье головой, в попытке убрать руку. — Больной, что-ли? Не лезь ко мне своими руками потными, придурок, — фыркает недовольно и отодвигается к стенке, в одеяло кутаясь сильнее. — И попить принеси. Серёжа руку резко к себе прижимает и смотрит печально. Наблюдает за Ваней немного и, понимая, что никакой реакции кроме этой он не получит, грустно ухмыляется, поднимаясь и на кухню направляется. Он и без просьб всяких Ване бы воды принёс. И по голове погладил, и даже продолжил бы приятности говорить. Он ведь хороший друг.