The words that maketh murder

Когда Минхо входит в комнату, он не может сказать, что впечатлен. Место выглядит отвратительно дорогим, но в то же время безвкусным, как и можно ожидать от отеля такого возмутительного ценового диапазона. Мебель каким-то образом умудряется выглядеть роскошной и неинтересной одновременно, даже какой-то неопрятной, как сейчас. Он засовывает руки в карманы брюк и осторожно вышагивает по комнате, наблюдая за происходящим. Его шаги приглушаются расстеленным на полу ковролином. Он останавливается посреди спальни с огромным окном с видом на море и касается мягкого материала спинки кресла, стоящего перед кроватью. Ему нравится, как дорого оно ощущается под его пальцами, и он несколько раз скользит по нему рукой, прежде чем сесть. Минхо на мгновение оглядывается, осматривает загроможденные столы и грязный пол в поисках объекта. Он издает тихое «ах», когда находит его. Перегибается через кресло, чтобы схватиться за картонную коробку с салфетками, стоящую на кофейном столике, несколько раз переворачивает ее в руках, прежде чем отвести одну руку назад и изо всех сил бросить коробку вперед. — Что за хуйня? — восклицает сонный низкий голос, прежде чем из-под одеяла на кровати появляется голова мужчины. Он садится, массирует место на лбу, куда, должно быть, прилетела коробка с салфетками, и вздрагивает, как только видит Минхо, сидящего в кресле на другом конце комнаты. — Добрый вечер, мистер Такада. Мне было любопытно, когда же у нас появится возможность встретиться, — любезно отвечает Минхо, на мгновение опуская взгляд, чтобы расстегнуть пиджак. — Кто ты, блять, такой? — выплевывает Такада, пытаясь довольно ненавязчиво нащупать пистолет, который должен быть спрятан под подушкой. Минхо закатывает глаза, прежде чем снова поднять взгляд и перекинуть одну ногу через другую, складывая на коленях сцепленные ладони. — Я здесь в интересах организации, — отвечает Минхо, игнорируя вопрос мужчины. Тишина, воцарившаяся в комнате, говорит обо всем сама. — Организация, — догадывается Такада, взволнованный услышанным, но пытающийся казаться невозмутимым. Минхо приходится сдерживать ухмылку. — Да. Я полагаю, вы понимаете, о чем я говорю, — спокойно отвечает он. — Похоже, вы много знаете. По мнению моего начальства, даже слишком много. Прежде чем Минхо успевает закончить предложение, Такада вскакивает с кровати и с яростью выдвигает ящик прикроватной тумбочки. Он роется в нем, и его лицо бледнеет, когда он не находит то, что ищет. Минхо цокает, привлекая внимание мужчины к себе. — У вас отличный вкус в оружии, мистер Такада, — говорит Минхо, доставая те самые два пистолета, которые так надеялась найти его цель. Он вертит их в руках, медленно изучая, а мужчина в постели с каждой секундой напрягается все больше и больше. — Жаль, что ты такой тупой ублюдок, который прячет его в самых предсказуемых местах. — Чего ты хочешь? — ядовито шепчет Такада, сжимая простыни в кулаках. Минхо смотрит на него с невозмутимой улыбкой на лице. — Информацию. Похоже, вы довольно много знаете о некоторых людях, которыми очень интересуется организация. Я бы хотел, чтобы вы поделились этой информацией со мной. — Почему это я должен? Ты все равно меня убьешь, мне никакой пользы. У меня нет выбора, — усмехается Такада. — Верно, мистер Такада. Вы умрете в ближайшие несколько часов, — продолжает Минхо приятным тоном. — Однако, вы можете выбрать, как именно умереть. Если вы поделитесь нужной информацией и не доставите мне никаких проблем, я обещаю сделать это быстро, даже безболезненно. Если же не захотите сотрудничать, мой напарник поможет мне. — Напарник… — устало констатирует Такада, обхватив голову руками. — Боже, с вами, ублюдками, никогда не бывает просто, не так ли? — Боюсь, что нет, — Минхо позволяет себе показать легкую улыбку, прежде чем его лицо снова становится спокойным. — Теперь я хотел бы начать с того, поддерживали ли вы связь с миссис Хашим в течение последних двух недель. Такада резко сглатывает и ерзает на кровати. Для высокопоставленного члена организованной преступной деятельности он сейчас выглядит на удивление крохотным. Минхо задается вопросом, является ли это хитрой игрой, чтобы ослабить его бдительность, или этот человек действительно такой трус. — Это щекотливая для вас тема, мистер Такада? — спрашивает Минхо с притворным сочувствием. — Вам дорога миссис Хашим? — Что с ней будет, если я отвечу на твои вопросы? — Ничего такого, чего бы мы не сделали с вами. Мы знаем, что вы заботитесь о миссис Хашим, как и любой отец, — спокойно отвечает Минхо. — Почему-то это меня не успокаивает, — скромно вклинивается Такада. — Она лучница, не так ли? Показывает хорошие результаты на мировой арене, — спрашивает Минхо, игнорируя комментарий мужчины. Такада не отвечает, но слегка вздрагивает, услышав это. Минхо уже это знал, но всегда приятно получить подтверждение. — Ах, красивый вид спорта. Требует много сил, не так ли? — размышляет Минхо с улыбкой на лице. Он поворачивается к Такаде и смотрит ему прямо в глаза. — Я собираюсь спросить в последний раз — пожалуйста, скажите мне, была ли у вас и миссис Хашим встреча, или у меня не будет выбора, кроме как разорвать ей руки на куски, когда я смогу ее увидеть. Было бы жаль, ведь она такая замечательная спортсменка. — Ты… — восклицает Такада с ужасом на лице. Его челюсти дрожат, губы распахиваются и захлопываются несколько раз, прежде чем он снова говорит с напряженным лицом. — Ты бы так не поступил, она ни хрена не знает. — Мистер Такада, похоже, вы не понимаете всю серьезность этой ситуации, — Минхо вздыхает. Он начинает снимать пиджак и аккуратно складывает его на коленях, прежде чем расстегнуть рукав классической рубашки и начать его закатывать. Он сгибает теперь голую руку и указывает на верхнюю часть ниже плеча. — Эта кость называется плечевой — ее сложнее сломать, но становится намного легче, если я сделаю это молотком, топором или каким-то другим тупым предметом, — он переходит к суставу и обводит его пальцем. — Суставы требуют меньших усилий, обычно я просто выкручиваю руку, пока она не вывихнется сама. Чисто и просто. Я так нечасто делаю, но где есть желание, там и способ, верно? Такого не сможет сделать даже целенаправленная пуля. — Господи Иисусе, разве ты не понимаешь, что она ничего не знает, она не причастна. Вы, люди, с ума сошли… — А вот эти, лучевая и локтевая, — невозмутимо продолжает Минхо, указывая на свое предплечье. — Это самая приятная часть. Кожа внутренней стороны запястья очень чувствительна, поэтому здесь прекрасно работать ножом или зажигалкой. Это что-то вроде знакомства перед тем, как я наступлю на травмированное предплечье и потяну, пока кость, наконец, не сломается… Такада испускает яростный крик, прежде чем отшвырнуть простыни и броситься на Минхо, гнев и ужас пронизывают каждую часть его тела. Прежде чем он успевает добраться до него, в комнате эхом раздается выстрел, и мужчина падает на землю, стоная от боли. — Мистер Такада, это мой напарник, агент Ким, — заявляет Минхо, поворачиваясь, чтобы посмотреть на Сынмина, который появляется из кухни гостиничного номера в самый подходящий момент. Все именно так, как планировалось. Минхо кивает Сынмину в безмолвном «спасибо». Сынмин кивает в ответ, убирая пистолет обратно в кобуру. — Уверен, вы бы предпочли встретиться при других, более приятных обстоятельствах. — Вы, чертовы ублюдки… — хнычет Такада с пола, схватившись за лодыжку, в которую врезалась пуля. — Сукины дети. Сынмин становится на колени рядом с мужчиной и отбрасывает его руку, когда тот пытается дотянуться до него. — Ты действительно без какой-либо необходимости лишь все усложняешь. Просто ответь на вопрос, на этот раз без лжи. Мы чертовски хорошо знаем, что она причастна. Такада поворачивает голову к Сынмину и сердито плюет на ботинки агента, глядя прямо на него. Сынмин смотрит в ответ, выражение лица холодное и нейтральное, а по черной коже ботинка медленно течет слюна. Он вздыхает, встает и тем же ботинком бьет мужчину по лицу. Такада стонет на полу и сворачивается в позу эмбриона. — В таком случае, мистер Такада, похоже, нас ждет долгая ночь вместе, — холодно говорит Сынмин, прежде чем посмотреть на Минхо, все еще удобно сидящего в кресле. Он улыбается ему, что-то в его глазах заставляет Минхо вздрогнуть. Иногда старший смотрит на Сынмина и задается вопросом, оставались ли они по большей части все теми же людьми. — А теперь, хён, не мог бы ты принести кулинарную горелку, которая стоит у нашего друга на кухонном столе? Я чувствую, что мистер Такада хотел бы почувствовать то, что будет испытывать миссис Хашим, если в ближайшее время он не начнет говорить. *** Минхо не может не чувствовать свою скорую кончину, в этой придорожной дешевой забегаловке в восемь утра. Светит солнце, они выполнили еще одну миссию, и маффин на завтрак, который он жует, представляет собой идеальный баланс сухого и сочного — и все же… — Что, черт возьми, ты делаешь? Сынмин поднимает взгляд от своей тарелки на Минхо и приподнимает бровь. Из-за этого он выглядит идиотом, держа в руках столовый прибор. — Не знаю, Минхо. Что я делаю? — он жестикулирует с ножом в руке, когда говорит. — Похоже, ты собираешься совершить преступление, — Минхо хмурит брови и критически смотрит на тарелку Сынмина. Последний вздыхает. — Против кого? — Боюсь, против любого человека, у кого работают вкусовые рецепторы. Некоторое время они молча смотрят друг на друга, играя в гляделки, в которых обычно никто не выигрывает. Минхо фыркает и на этот раз решает сдаться. — Почему ты поливаешь омлет кетчупом? — А, — спокойно выдыхает Сынмин, понимая, и продолжает нарезать омлет. — Снова это. Я действительно не понимаю, почему ты так ненавидишь омлет с кетчупом. — Это неправильно, и тебе пиздец за то, что ты наслаждаешься этим. — Забавно то, что сжечь кожу на руке у человека — это нормально, но немного томатного соуса на моем завтраке — проблема. Минхо напрягается, и на его лице появляется маска. Сынмин понимает, что пересек черту, чувствует, как его плечи немного опустились, и кладет вилку на стол. Есть некоторые вещи, которые недопустимы даже для них, даже между Минхо, склонному к оскорблениям, и острым на язык Сынмином, который решает делать свое дело в самый неподходящий момент. — Это было неуместно. — Ты прав. Мне жаль, — тихо извиняется Сынмин. Минхо отворачивается, наблюдая за посетителями, проходящими мимо их столика, но также коротко и резко кивает, давая Сынмину понять, что он прощен. Приятная атмосфера уже растворилась, но никто из них не задерживает внимание на произошедшем. — Я знаю, это больная для тебя тема. Минхо просто мычит в ответ, не удостоив Сынмина какими-то словами. — Насчет Такады, — Сынмин откашливается и меняет тему. Минхо очень рад этому. — Он солгал о местонахождении своей дочери, это было довольно очевидно, верно? — Минхо снова кивает. — Значит, мы оба так считаем. Как ты думаешь, где она на самом деле? — Я бы выбрал Инуяму, — отвечает Минхо после минутного размышления. — Такада пытался навешать нам лапши на уши о том, что она сейчас в Каире, и, похоже, он искренне думал, что у него получается, так что я не удивлюсь, если он заставил ее спрятаться в каком-нибудь ужасно очевидном месте. — Да, он не казался очень умным, — соглашается Сынмин. — Ты действительно думаешь, что он настолько глуп, чтобы привести Хашиму в такое предсказуемое место, как ее родной город? — А ты нет? — Минхо повернулся к Сынмину. Теперь настала очередь Сынмина откинуться на спинку кожаного сиденья и обдумать то, что он хотел сказать. — Наверное, я все еще думаю о том, как он держал пистолет под подушкой, а второй — в прикроватной тумбочке, как какой-нибудь дрянной киношный преступник в бегах. Горелка была на кухне, и хотя Такада увлекался готовкой, она была ему ни к чему, — Сынмин барабанит пальцами по столу. — Все это как-то слишком… — Очевидно? — договаривает Минхо. — Ага, — Сынмин смотрит на Минхо. — Похоже на ловушку. — Думаешь, кто-то хочет, чтобы мы поехали в Инуяму, чтобы нам надрали задницы? — говорит Минхо, поднимая брови. — Не слишком ли ты доверяешь Такаде? — Не Такаде, — качает головой Сынмин и подносит кусок омлета ко рту. — Синдикату, частью которого он был. Минхо думает об этом секунду и мычит, размышляя и кивая самому себе. — Может быть, все-таки есть причина, по которой я держу тебя рядом, Ким Сынмин. Сынмин просто фыркает, проглатывая свой завтрак. — У тебя особо и не было выбора, — замечает он и смотрит на Минхо. В уголке его рта красуется маленькое красное пятно от кетчупа. Минхо вздыхает. — Ты чертовски раздражаешь, Ким, — Минхо вытаскивает салфетку из металлической подставки сбоку и тянется через стол, чтобы схватить Сынмина за подбородок. — Ты в лучшем случае иногда полезен. У тебя вкус необычайно некультурного енота, и ты даже ешь, как ребенок. Назови хотя бы одну причину, по которой организация наняла тебя. — У меня в среднем на одно убийство уходит семнадцать секунд, и у меня практически нет чувства жалости, — отчеканивает Сынмин, даже не моргнув, пока Минхо вытирает красное пятно с его лица. — Кроме того, я выгляжу ужасно горячо в костюме. — Забавно, что ты привел три причины, и ни одна из них не является правдой. — Забавно, что я действительно могу видеть, когда ты лжешь. Минхо переводит взгляд от полных, изгибающихся в ухмылке губ Сынмина, прямо к его глазам, которые весело мерцают. Он не знает, насколько безопаснее смотреть ему в глаза, потому что в обоих случаях у него сжимаются внутренности. — Вместо этого тебе лучше заткнуться. — Или что? — шепчет Сынмин, и Минхо чувствует движение его губ через салфетку. Он даже не пытается представить, как бы ощущались его губы при отсутствии этого тонкого материала. — Ты собираешься прочитать мне лекцию о костях, как самодовольный мудак, которым ты являешься? Минхо не кажется это забавным, и он сильно щипает губы Сынмина. Последний вздрагивает и отодвигается подальше от неприятного действия, напряженная атмосфера между ними исчезла так же быстро, как и появилась. — Заканчивай свою катастрофу под названием завтрак, Ким, нам нужно идти. Я чувствую, что разбор полетов в штабе будет не из приятных, — бормочет Минхо. — Лучше поскорее покончить с этим. Сынмин снова вздрагивает, а его плечи опускаются ниже. Он немного напоминает увядший цветок, и Минхо чувствует, как нахмурился. — Эй, — произносит он через стол. — Не беспокойся об этом слишком сильно. Мы идем туда вместе, это будет не из приятных, но, по крайней мере, тебе не нужно будет объяснять случившееся с Хашимой в одиночку, — он замолкает на мгновение, а затем добавляет, более обдуманно. — Я знаю, что все это в новинку, но я тебя прикрою. Сынмин продолжает резать свой завтрак, не обращая внимания на замечание Минхо, но это не раздражает старшего. Он знает, что иногда Сынмину нужно несколько минут, чтобы обдумать ситуацию. — Да, — через мгновение тихо бормочет Сынмин. — Все будет хорошо, — он не выглядит так, будто действительно верит в то, что говорит, но Минхо не испытывает к нему никакого искреннего сочувствия, поэтому он молчит. — Я думаю, что бы ни случилось, мы все еще есть друг у друга. Сынмин поднимает голову и смотрит на него. Что-то ярко загорается в его глазах, но не слишком, чтобы Минхо смог понять, что это было. То, что он говорит, в основном подтверждает то, что Минхо говорил ранее, но почему-то это ощущается по-другому. Мы все еще есть друг у друга. Минхо не хочет понимать, боясь, что то, что он увидит в глазах Сынмина, будет слишком знакомым. Он смотрит в сторону. — Да, — неловко отвечает Минхо. — Думаю, да. А теперь ешь свои гребаные яйца. Сынмин игриво отдает честь, все еще держа вилку в руке, и на самом деле возвращается к еде. Минхо старается не смотреть на него слишком часто через края кофейной чашки, но не уверен, что у него это получается. Сынмин снова пачкает себя кетчупом, но Минхо уже не тянется к нему, чтобы помочь. *** Как и обычно — вдвоем в машине. Минхо везет их по длинным участкам пыльной дороги. Время от времени он смотрит в зеркало заднего вида, на свисающий с зеркала освежитель воздуха в форме кошки, а затем снова смотрит в зеркало. После этого он вновь смотрит на асфальт перед ними, чтобы повторять этот странный ритуал каждые семь-десять минут, как будто по часам. Иногда такие мелочи заставляют Сынмина задуматься о том, что произойдет, когда один из них неизбежно умрет на выполнении задания. Дело не в том если , а в том когда — риски, связанные с профессией, и все такое. Юридически они уже мертвы, все высечено на камне, а документы тщательно подготовлены и проверены армией юристов агентства. Ли Минхо и Ким Сынмина не существует. И все же Сынмин поворачивает голову влево, и вот он, Минхо, его сообщник, с этими грубыми руками на руле и с этим музыкальным вкусом, как у тридцатилетнего. Сынмин не может не задаваться вопросом: что останется от старшего, когда он умрет? Вторая могила, папка, предназначенная для уничтожения через десять лет хранения, и память, может быть. Но только в том случае, если Сынмин переживет его. Сынмин любит думать о себе как об архивариусе Ли Минхо. Нет другого человека на планете, который знает своего напарника так, как он. Нет другого человека, который изучил Ли Минхо и все то, что делает его человеком, которым, где-то там, глубоко в душе он является, так, как это сделал Сынмин. В последние месяцы никому не разрешалось ходить за Минхо и подмечать самые незначительные в нем детали, словно хлебные крошки, никто не клал их в карман и не держал там для сохранности. Никому не дано знать его. Никому, кроме Сынмина. Как только он уйдет, в этом проклятом мире больше не будет никого, кто помнил бы Ли Минхо таким, каким он был. И это ли не грустно? Сынмин тянется к радио, чтобы переключить песню. — Не смей, — бормочет Минхо, даже не удостоив его взглядом, по-видимому, слишком сосредоточенный на дороге. Сынмин улыбается в своей милой, спокойной манере и все же меняет диск, вставляя что-то более оптимистичное, чем обычную музыку его напарника, которая в основном состояла из всей дискографии Пи Джей Харви. — А что ты собираешься с этим сделать? Минхо лишь фыркнул в ответ, слегка приподняв брови, лицо почти незаметно расслабилось. Он так делает, когда ему весело. Это риторический вопрос, очевидно. Минхо ничего не собирается с этим делать в девяти случаях из десяти — и Сынмин это знает, знает, знает. В худшие дни это дает ему повод оставаться в живых. Кто вспомнит Минхо, если Сынмина не станет? Кто будет знать о человеке, который может за пять секунд застрелить троих, который каждый раз начинает зашивать раны с левой стороны, который носит кольцо на мизинце правой руки, который растекается мягкой патокой около кошек и который угрожает Сынмину так, будто это прописано в его должностной инструкции, но который на самом деле никогда не претворял эти угрозы в жизнь? Никто. Тяжелое бремя этого знания лежит только на плечах Сынмина. И, в конце концов, неужели так уж плохо хотеть помнить? Хотеть оберегать и держать рядом? Когда все, что есть у Сынмина, это отрывать, забывать и двигаться дальше, и дальше, и дальше, и конца этому не видно. «Если я не смогу долго оставаться в живых» — думает Сынмин, поглядывая то на заходящее за горизонт солнце, то на Минхо: «Может, я хотя бы смогу узнать его за это время. Может, по крайней мере, мы сможем помнить друг о друге ради нас самих». Минхо смотрит на дорогу, а Сынмин окидывает взглядом местность, мимо которой они проезжают, и они продолжают ехать дальше. *** В девяти случаях из десяти ты ни хрена не сделаешь, Минхо. Минхо усмехается. «Тогда наслаждайся одним из десяти, ублюдок» — думает он. Они в другом месте, собираются вмешаться и позаботиться о следующей цели, которую агентство сочло слишком опасной для общества. Минхо про себя предполагает, что это никак не связано с обществом — лишь в интересах агентства. — Готов? — спрашивает Сынмин, как всегда стоически. Однако Минхо может сказать, что он обеспокоен. Он видит это по тому, как его пальцы слегка подрагивают, когда он проводит ими по всей длине глушителя на его пистолете. Что Минхо собирается делать с этим человеком и его нервами, которые, похоже, никак не успокоятся? — Мне нужно найти кое-что в машине, — бормочет Минхо, изо всех сил стараясь выглядеть сосредоточенным на поиске какого-то предмета. Он обходит машину, открывает багажник, роется. — Можешь идти, я присоединюсь к тебе через секунду. Сынмин мычит в знак признательности и уходит, под его ногами громко хрустит гравий. Минхо качает головой. Тупица. Как только Сынмин исчезает из поля зрения, Минхо облокачивается на багажник и достает свой телефон, минуту или две играет в «Снейк», неуклюже тыкая пальцами в экран, смотрит на свои ботинки и протирает их тряпкой, которая валяется у них в машине. Наконец, он встает, тянется руками к небу и следует за Сынмином на склад с пистолетом в руке. Когда он поворачивает за угол, его встречает вид широко открытой стальной двери и Сынмина, которому надирают задницу при дневном свете. Минхо фыркает. Не секрет, что агентства, как правило, объединяют в пары людей в зависимости от набора навыков — если одному агенту чего-то не хватает, его партнер, как правило, обладает выдающимися навыками в этой области. А Минхо — чертовски хороший боец ​​ближнего боя, в отличие от кое-кого. Он наблюдает, как охранник бьет Сынмина прямо в живот, отчего тот падает на землю. Минхо втягивает воздух сквозь зубы — это было похоже на неудачное падение. Пыль клубится вокруг них, почти закрывая противника, вытаскивающего нож. Ключевое слово почти. Минхо быстро обходит дверь, подходит ближе и стреляет охраннику между глаз, когда тот поднимает голову, встревоженный присутствием другого агента. — Ты чертов мудак, — выдыхает Сынмин со своего места на земле, как только замечает Минхо, хватающегося за живот и шипящего от боли. — Быстрее нельзя было, чертов дед? Минхо просто смотрит на него и усмехается. — Боюсь, я не мог быстрее, мне пришлось вернуться в машину и еще раз прослушать ту песню, которую ты проигрывал на днях. Мелодия застряла у меня в голове. Сынмин просто фыркает и сплёвывает кровь. Когда он снова поднимает голову, они оба улыбаются друг другу в своей особой манере. — Не мог устоять перед Дуа Липой, да? — Не больше, чем ты мог бы устоять перед отличной задницей, — замечает Минхо, поднимая бровь. — Мы поработаем над твоим рукопашным боем, как только вернемся в штаб-квартиру, я не видел такой дерьмовой стойки, как твоя, уже, наверное, несколько месяцев. — Просто не можешь дождаться, чтобы полапать меня, не так ли? — замечает Сынмин, все еще лежа на земле с нелепой самодовольной ухмылкой на лице. Минхо — единственный из них двоих, кто отвечает за поддразнивание, и ему не нравится, когда его роль у него забирают, как бы редко это ни происходило. Он хмурит брови и бьет Сынмина ногой по ребрам, его напарник издает обманчивый «ой». — Хорошо, кончай флиртовать, Ким, нам пора, нужно убить этого парня. Я уже хорошо повеселился, — Минхо бормочет последнюю часть, а Сынмин тем временем стряхивает пыль, встает и со стоном выпрямляется. Похоже, он пострадал больше, чем Минхо ожидал. Он не хочет, чтобы угрызения совести овладели им, поэтому быстро выкидывает эту мысль из головы. — Мы могли бы уже дважды убить его, если бы ты не был так одержим своей глупой маленькой местью, Ли, — напоминает ему Сынмин. Минхо только закатывает глаза, немного раздраженно, немного мило, а может, и то, и другое. Они вместе подходят к следующей стальной двери перед ними. *** Найти Минхо несложно, несмотря на огромный размер штаб-квартиры. Его напарник — человек привычки, и нет ничего, что бы нравилось ему больше, чем выкурить одну из его отвратительных сигарет после успешно выполненного задания. Руководствуясь своим предыдущим опытом, Сынмин выходит на балкон. Минхо не разочаровал. Как только Сынмин отодвигает стеклянную дверь в сторону, его встречает поздний ночной ветерок и запах голубого Честерфилда. Сынмин знает, что Минхо знает о его присутствии, но, несмотря на это, резко кашляет и притворяется, что испытывает отвращение к прогорклому дыму, просто чтобы досадить ему. — Я смотрю, ты до сих пор не научился курить. Минхо просто фыркает и достает крошечную коробочку из нагрудного кармана своего костюма, открывает ее и безмолвно протягивает Сынмину. Сынмин достает одну сигарету и зажимает между губами, а Минхо прячет коробку и тянется к зажигалке. Он подносит ее к губам Сынмина, и пламя на короткое время освещает их лица, прежде чем сигарета наконец загорается. Сынмин благодарно кивает и тут же кашляет, как только делает первую затяжку. — Ах, дети, — Минхо цокает языком и хлопает Сынмина по спине. Сынмин почти сгибается пополам от его силы в сочетании с сокращающимися легкими. — Ты никогда, блядь, не учишься. — Боже, я тебя ненавижу, — хрипит Сынмин и держится за перила для поддержки, к большому удовольствию Минхо. Он небрежно затягивается и смотрит прямо в глаза Сынмину, словно воплощение дьявола, которым он и является, элегантно выдыхая дым. Что-то внутри Сынмина полыхает. — Я не понимаю, как ты умудряешься их курить, они на вкус, как пепельница. Минхо пожимает плечами. — Практика, — отвечает он, и где-то в уголках его губ мелькает тот же огонек веселья. Он делает еще одну затяжку, и Сынмин смотрит на тлеющий огонек на кончике сигареты. — Кстати, о практике, — начинает Минхо и прочищает горло. Сынмин сразу оживляется. — Нам нужно завтра отправиться на стрельбище. Наша сегодняшняя стрельба была дерьмовой. — Ты прав, — легко соглашается Сынмин. — Может быть, на этот раз что-то случилось с оружием. Сынмин умолкает. Они смотрят друг на друга, понимая, что не могут больше ничего сказать в тщательно охраняемом помещении штаб-квартиры организации. Сынмин поднимает бровь в немом вопросе. Ты думаешь, что они снова что-то с ним сделали? Минхо смотрит на него краем глаза и двигает сигаретой между губами вверх и вниз, имитируя кивок. Даже если это выглядит нелепо, Сынмин понимает смысл. Он отводит взгляд и делает еще одну затяжку, на этот раз медленнее. Минхо вздыхает. — Нет смысла искать оправдания. Нам нужно больше тренироваться, — Сынмин точно знает, что Минхо не имеет это в виду, но некоторые вещи лучше оставить при себе, чтобы до лишней пары ушей они не дошли. Он снова поворачивается к Сынмину и смотрит на него сверху вниз. — Но не сейчас, потому что ты хуево выглядишь. Сынмин фыркает. — Спасибо, дорогой, — язвительно отвечает он. — Я серьезно, — на этот раз Минхо звучит мягче, его брови нахмурены, что показывает его беспокойство. — Это был тяжелый день, но ты хорошо справился… — он поворачивается к Сынмину и кладет теплую ладонь ему на плечо, крепко сжимая. Сынмин расслабляется под этим прикосновением. — Тебе надо отдохнуть. Иди домой и поспи, увидимся завтра утром на тренировке. Внезапно Сынмина охватывает это чувство благодарности — не к кому-то конкретному — за то, что именно Минхо является его напарником. Он благодарен за то, что он может делать все это с кем-то, кому он может доверять и на кого может положиться. Сынмин наслышан об ужасных агентах, которые палили своих напарников, сообщая руководству о каждой ошибке или нарушении, о способных людях, которые не смогли показать себя, потому что их напарники слишком любили приписывать все успехи себе. Секретная служба порождает изрядную долю предателей, и Сынмин так рад, что его не поставили ни к одному из них. Ему нравится то, что есть у них с Минхо. Ему нравится, что у них есть общие секреты, сотни секретов, которые, он совершенно уверен, останутся только между ними. Ему нравится, что есть вещи о себе, которые Минхо никогда никому не расскажет, но он показывает их Сынмину. Ему нравится, что он может делать то же самое, и агентство никогда об этом не узнает. Сынмин чувствует себя в безопасности, когда он с Минхо. Он знает — в какой бы ад организация ни спустила их в очередной раз, он прикроет Сынмина. Маленькая часть в нем отчаянно надеется, что Минхо чувствует себя в такой же безопасности, когда он с ним, но он действительно не знает, как спросить об этом, поэтому не уверен. — Спасибо, хён. За то, что присматривал за мной, — Сынмин смотрит на медленно гаснущую сигарету в руке. Он не хочет смотреть в глаза Минхо, когда уязвим. — Я ценю это. — О, так ты все-таки умеешь такое говорить? — Минхо насмехается над ним, но Сынмин может сказать, что на самом деле он не это имел в виду. Сынмин про себя улыбается, небрежно туша сигарету о перила. — И не расслабляйся, я все равно завтра надеру тебе задницу, Ким Сынмин. — Меньшего я от тебя и не ожидал, Минхо, — Сынмин ухмыляется своему напарнику, но тот в ответ просто фыркает и смотрит в ночное небо. Сынмин не пугается, замечает, как крепко Минхо держится за перила. Он может отлично загораживаться, но Сынмин все же хорошо его знает. — Я буду с нетерпением ждать. Сынмин слышит, как Минхо бормочет себе под нос что-то о невыносимых ублюдках, но от этого улыбка на его лице лишь становится шире, когда он заходит обратно в балконную дверь. *** — Ты тупой идиот. Минхо хотел бы ответить чем-то столь же раздражающим, однако ему не позволяют сделать это, когда Сынмин в сотый раз вонзает иглу в его кожу. Минхо шипит от боли, и его пальцы сжимаются на грязной, окровавленной тряпке, которую он прижимает к ране на животе. Он закрывает глаза, когда чувствует, как хирургическую нить протягивают через его кожу, и сжимает зубы, пытаясь дышать глубоко и ровно. Закончив, Сынмин наклоняется и смотрит прямо на рану Минхо. Последний чувствует дыхание Сынмина на внутренней стороне своего оголенного бедра, какое оно теплое и как оно скользит по покрытой мурашками коже. Только годы тщательной и кропотливой практики над его инстинктами не дают ему начать дрожать всем телом. Сынмин зажимает нить между зубами и быстро откусывает конец, дергая только что зашитую рану, все еще заставляя Минхо напрягаться. Его напарник снова выпрямляется и выплевывает откушенный кусок на пол. Минхо вздрагивает. Действительно круто, Ким Сынмин. — Это твоя максимальная нежность? Потому что если да, то мне искренне жаль всех мужчин, с которыми ты спал. Сынмин раздраженно выдыхает, но затем фыркает. — Хочешь узнать, Минхо? Минхо закатывает глаза. Из них двоих он, по-видимому, единственный, кто знает, как принимать поражение. Сынмин встает со своего места на полу и ополаскивает руки в шаткой раковине. С того места, где он сидел на краю ванны, Минхо наблюдает, как окрашенная кровью вода стекает в канализацию. В руках Сынмина есть что-то особенное, что он не может четко сформулировать. Эти руки держали пистолет. Эти руки зашивали раны. Эти руки ласкали чьи-то тела. Эти руки были в крови. Они выглядят красиво. Они выглядят сильными, умеющими. Безопасными. Это руки, которым Минхо мог бы доверять. Иногда он мечтает о них и о том, каково это, когда тебя держит что-то, столь привыкшее к насилию. Ему интересно, действительно ли Сынмин нежен, когда занимается любовью. — Покажи лицо, — говорит Сынмин, вытирая руки насухо одним из полотенец, которые предоставил отель, в котором они остановились. Для такой дыры в глуши с грязной кроватью они наверняка придерживаются высокого уровня свежести своих полотенец. — Не нужно, — Минхо возражает и пытается встать, но его останавливает ужасная, парализующая боль, исходящая от раны на середине бедра. Сынмин раздраженно цокает, когда Минхо шатается и чуть не падает обратно в ванну. Он делает быстрый шаг ближе и кладет руку на спину Минхо, помогая ему восстановить равновесие и сесть на выступ. Он качает головой и дважды хлопает Минхо по спине, прежде чем убрать ее. Минхо старается не зацикливаться на этом. — Тебя ножом под глазом задели, да? — Сынмин оборачивается и начинает рыться в аптечке, даже не дожидаясь ответа. — Мы лучше продезинфицируем. Если с раной начнет происходить что-то нехорошее, ты можешь лишиться глаза. А как ты будешь любоваться мной, когда это произойдет? Минхо нахмурился. — Я буквально слышу, как ты хмуришься. Это для твоего же блага, ты, абсолютный идиот. Минхо снова хмурится и фыркает. — Ты назвал меня идиотом во второй раз за пять минут. Прекрати красть мои фразочки, мудила. Сынмин пожимает плечами и, наконец, оборачивается с бутылкой медицинского спирта и ватными дисками в руке. — Тебя пырнули ножом в бедро и порезали в четырех разных местах за те две минуты, что мне понадобилось, чтобы добраться до нашей цели, — растерянно повторяет он, спокойно отвинчивая бутылку с дезинфицирующим средством и пропитывая ватный диск спиртом. — Я думал, ты должен быть хорош в рукопашном бою или что-то в этом роде? — Эй! — сердито восклицает Минхо. — Четверо против одного. Если бы тебе пришлось драться с ними вместо меня, ты был бы мертв, Ким Сынмин. Сынмин пожимает плечами, опускаясь на колени перед Минхо. — Да, наверное. Минхо мало что может сделать, кроме как вести себя так, будто он не дуется. Это не весело. — Подними подбородок, — Минхо отворачивается от Сынмина, просто чтобы насолить. Сынмин глубоко вздыхает и сжимает подбородок теплой рукой, с силой поворачивая голову Минхо так, чтобы они оказались лицом друг к другу. — Ты такой мудак, хён. На этот раз Минхо небрежно пожимает плечами, не обращая внимания даже на редкое использование вежливости. Сынмин только сужает брови и осторожно поворачивает голову Минхо, нежное прикосновение странным образом контрастирует с силой, приложенной всего за несколько секунд до этого. Темные глаза Сынмина смотрят на лицо Минхо, пытаясь оценить повреждение под его глазом. — Выглядит не очень хорошо, — вздыхает он с тревогой. — Просто продезинфицируй уже, и давай спать, хорошо? — Минхо пытается найти что-то достаточно обнадеживающее. Он неловко протягивает руку и хлопает Сынмина по плечу. — Думаю, все будет хорошо. Сынмин просто фыркает и тянется за пропитанной спиртом салфеткой. — Будет жечь. Минхо снова пожимает плечами. Сынмин качает головой, молча наклоняется вперед и прижимает ватный диск прямо к порезу. — Дерьмо, — хнычет Минхо, чувствуя, как дезинфицирующее средство обжигает его открытую рану, а кожа в этом месте в десять раз чувствительнее и тоньше. — Бля, Боже. Сынмин в замешательстве продолжает давить, кладет другую руку на обнаженное плечо Минхо и нежно сжимает, заставляя Минхо автоматически выпрямляться. Его красивая ладонь покрывает все плечо Минхо, излучая тепло и вызывая покалывание на руке Минхо. Он продолжает массировать сустав, расположенный здесь, и, как ни странно, Минхо чувствует себя расслабленным, мягким под нежным давлением на его тело. — Почти готово, — шепчет Сынмин, переводя взгляд с области под глазами Минхо на свежезашитую рану на бедре. Все, на чем Минхо может сосредоточиться, — это нежное прикосновение к его руке и губы Сынмина, которые ближе к нему, чем когда-либо прежде. Ему интересно, они тоже такие же теплые? Сынмин убирает ватный диск, ненадолго наклоняется вправо, чтобы бросить его в мусорное ведро, и Минхо следит за ним щенячьим взглядом. Когда Сынмин оборачивается, он, наконец, замечает странное напряжение между ними и быстро моргает — привычка, которую он унаследовал от Минхо. Старшему необходимо крепко сжать края ванны руками, за которые он держится последние несколько минут, иначе он сделает что-то, о чем пожалеет. — Еще болит? — У тебя красивые руки, — выпаливает Минхо еще до того, как Сынмин закончил говорить. Они оба замолкают на секунду, Минхо чувствует себя очень глупо, а Сынмин выглядит очень испуганным. — Спасибо? — говорит Сынмин, открывая и закрывая рот несколько раз. — Мне нравится твоя татуировка. — О, — Минхо смотрит на изображение мотылька, увековеченного в его коже, края его крыльев идеально покрывают продольные шрамы на груди, оставшиеся после операции. — Спасибо. — Без проблем, — шепчет Сынмин. Они, замерев, смотрят друг на друга: Сынмин стоит на коленях на грязной плитке перед Минхо, глядя на его грудь, а Минхо смотрит на его губы. Как ни странно, они начинают двигаться в одно и то же время, Сынмин приподнимается, чтобы приблизить свой нос к носу Минхо, они оба делят немного сбитое дыхание. Минхо скрещивает руки за шеей своего напарника и запрокидывает голову, прижимаясь губами к носу Сынмина. Зарываясь руками в его волосы и не обращая внимания на жжение от порезов, накручивает темные пряди на пальцы. Тянет, чувствует, как Сынмин прикасается губами к шее Минхо, как обжигают его ладони, когда они скользят по его позвоночнику, словно по клавишам фортепиано. Минхо знает, что Сынмин вытянул бы из него самую красивую музыку, если бы он ему позволил. Какое-то время они остаются в таком положении, отчаянно двигаясь друг к другу и все же не осмеливаясь пересечь крайнюю черту. Отчаянно желая взять друг от друга как можно больше. Облизывая кожу над ключицами, облизывая шеи, оставляя укусы на челюсти, дергая за волосы, сжимая бедра и кожу и деля пространство, время и воздух — но не поцелуй. Позволяют себе признать и снять часть напряжения, которое нарастало между ними в течение последнего года. Но ни разу не прикасаются к губам друг друга. — Черт, — выдыхает Сынмин, смотря в это небольшое расстояние между ними двумя, а затем глядя в глаза Минхо, их лбы плотно прижаты друг к другу. — Черт, Минхо. — Ага, — выдыхает Минхо, пытаясь вернуть сердцу нормальный ритм. — Ага. — Агентство, — Сынмин останавливается, чтобы сглотнуть и еще немного вздохнуть. — Агентство не должно узнать. — Я знаю, — соглашается Минхо, внезапно чувствуя, как у него пересыхает во рту, реальность их ситуации сильно бьет под дых. — Боже, я знаю. В этой комнате никогда ничего не происходило, Сынмин. Обещай мне. — Никогда, — Сынмин соглашается, и когда он откидывается назад, то смотрит прямо на губы Минхо, кивая самому себе. Минхо смотрит на блестящие от слюны губы Сынмина, которые являются зеркальным отражением его собственных. — Никогда, обещаю. — Правильно, — Минхо откидывается назад, чтобы увеличить дистанцию ​​между ними, и проводит рукой по волосам. Христос всемогущий, во что они ввязались? — Я… — Сынмин встает и неловко указывает на дверь, ведущую в спальню отеля. — Пойду переоденусь. — Конечно, — Минхо отвечает, пытаясь собраться с духом. — Я просто подожду здесь. Так как я действительно не могу пошевелиться. — Верно, — Сынмин явно не уверен, что ему стоит делать. — Ты не можешь шевелиться. Из-за твоей ноги. Итак, как… — Господи, блять, просто иди в спальню и дай мне собраться, ты идиотина, — Минхо лает на него в ответ и смотрит, как Сынмин без лишних слов выходит из комнаты, мягко закрывая за собой дверь. Как только он уходит, Минхо прижимает ладонь к глазам и сильно давит, пока не начинает видеть светящиеся точки, танцующие под его веками, не заботясь о порезе. Это станет проблемой, хотя ее не должно было быть. Еще одна тайна. Минхо пытается убедить себя, что это ничего не значит, когда они уже хранят тысячу секретов, но почему-то не может. *** Сынмин не считает себя хорошим человеком. Довольно сложно оставаться с незапятнанной самооценкой с такой-то работой, по-прежнему смотреть на мир и на себя, приходится обессиленно мириться со всем неправильным и испорченным. Назначенный его агентством терапевт смотрит на него с чем-то вроде жалости в глазах и говорит, что ему нужно бросить вызов своему внутреннему критику. Его начальники улыбаются горько-сладкой улыбкой и говорят, что это необходимо — никто не захочет ходить вокруг да около, обезвреживая цели, если будут считать себя невиновным и нравственным человеком. Минхо только пожимает плечами и говорит, что так оно и есть. Почему-то именно слова его напарника больше всего обнадеживают. Что есть, то есть. Вы делаете то, что вам нужно, чтобы выжить, даже если это означает, что вы теряете чувство уважения к себе. Но такие моменты, как этот, особенно резко напоминают Сынмину о том, насколько… неправ Сынмин, насколько разные они с Минхо. Тут человек, привязанный к стулу кабельными стяжками — лодыжки к передним ножкам, а руки за спинкой. Сынмин даже не знает его имени, и его это устраивает. Он борется с оковами, кричит ​​изо всех сил, сжимая зубами тряпку. Его лицо красное от напряжения, он потеет от удушающе тихого летнего воздуха, часть его слюны и крови просачивается через импровизированный кляп. Он выглядит отвратительно. Даже волосы вспотевшие, когда Сынмин сжимает их рукой, задирая его голову. Сынмин знает, что он невиновен. Ни в чем. Он не являлся целью, которую агентство посчитало их заданием. Он всего лишь препятствие, от которого нужно избавиться, прежде чем они поставят под угрозу всю миссию. Пострадавший с именем, семьей, друзьями и мыслями, которые будут потеряны навсегда. Рука Минхо дрожит, когда он держит пистолет у лба человека, дрожь едва заметна неопытному глазу. Сынмин видит напряженную руку, запястье, повернутое под неправильным углом. Сынмин замечает нервозность только потому, что слишком хорошо знает Минхо. — Эй, — тихо окликает он через пространство между ними, которое в этот момент могло бы с таким же успехом быть пропастью. Они такие разные. — Посмотри на меня. Минхо так и делает, держа руку на пистолете, прижимая к чужому виску. Жертва начинает извиваться еще больше, мерзкий страх сотрясает ее тело. Теперь он рыдает, его приглушенные крики кажутся чертовски отчаянными. Это заставляет Минхо украдкой взглянуть на человека, почти невольно, прежде чем его взгляд возвращается к Сынмину. — Все в порядке, — так же спокойно продолжает Сынмин. Он хочет быть мирным островом посреди бури Минхо. Он достает револьвер из-под лацкана собственного пиджака, щелкает предохранителем и тоже приставляет ствол к голове жертвы, их пистолеты прижимаются к вискам. Человек, привязанный к стулу, замирает, прежде чем снова разразиться криком, и сквозь тряпку просачивается еще больше крови. Вероятно, он прокусил себе язык. Сынмин ни разу не разорвал зрительный контакт. — Давай сделаем это вместе. Агентство объединяет их в пары в зависимости от навыков. Минхо слишком сочувствующий, поэтому Сынмин рядом с ним, чтобы научить его. Минхо кивает. Сынмин делает все возможное, чтобы сосредоточиться на нем, несмотря на то, что человек, привязанный к стулу, брыкается и кричит, как одержимый. Минхо считает три вдоха, Сынмин приспосабливается, чтобы сделать то же самое, и они вместе стреляют, наконец заглушая мольбы. Сынмин выдыхает и отворачивается от своего напарника, изучая ссутулившееся тело человека. Раньше было страшно от того, как мало он чувствует, как много необъятного небытия находится внутри него, когда он наблюдает за кем-то, чей мозг он только что вышиб. Он все еще чувствует на себе взгляд Минхо. — Жаль, что ты израсходовал ту пулю, я мог бы пристрелить его сам. Ты же знаешь, что я ненавижу расточительство, — наконец говорит Минхо. Сынмин оглядывается на него, и Минхо кивает — спасибо. Сынмин всегда кивает в ответ. Как только между ними возникает тихое взаимопонимание, что-то в глазах Минхо холодеет. Он отворачивается от напарника и отбрасывает пистолет, уходя от жертвы. Может быть, и от Сынмина. Сынмин хмурит брови. Ему не нравится, как Минхо продолжает отталкивать какую-либо близость между ними в последнее время, как он, кажется, сдерживается, просчитывая каждое движение. Он подозревает, что это из-за того, что, черт возьми, произошло между ними в ванной отеля. Он вздыхает и тоже отворачивается, у него нет сил бороться с Минхо сегодня, вспоминая убийство, которое они совершили несколько секунд назад. Это секрет Минхо, который может проклясть его в глазах агентства — он слишком о нем заботится. В нем все еще есть та часть человечности, которая сумела выжить, несмотря на то, что он в этом всем на несколько лет дольше Сынмина. Если бы кто-нибудь знал, что он иногда колеблется, даже если это случается один раз из дюжины, с ним было бы покончено. Никому не нужен наемник, который слишком много чувствует, никому не нужен человек. Но Сынмин хочет, чтобы Минхо оставался рядом с ним, поэтому они держат это в секрете. Очередном из тысячи других. Что есть, то есть. *** Очень мало мест, где Минхо чувствует себя таким же сильным, как здесь, прямо в этот момент. Тренировочные залы выглядят такими же унылыми, как обычно, в них нет ничего особенного. То, с кем Минхо находится в этой комнате, делает ее особенной. Сначала они кружат вокруг друг друга, нагнетая напряжение. Выкидной нож Минхо сверкает, поблескивая под искусственным освещением зала. Их шаги легкие, отточенные, колени немного согнуты, чтобы иметь возможности перенести вес тела, когда потребуется, глаза смотрят точно друг в друга. Сынмин делает быстрый, неудавшийся взмах своим ножом, явно пытаясь запутать Минхо и заставить его потерять концентрацию. Минхо не поддается на это, даже не дергается. Вместо этого он фыркает, не веря, что Сынмин попытается провернуть такой легкий и предсказуемый прием. Выражение лица Сынмина стало каким-то холодным, прежде чем снова вернуться к спокойному. Для человека столь собранного и безжалостного Сынмин имеет очень убийственную склонность разочаровываться из-за собственных ошибок. Они только начали, а он уже злится, чем Минхо будет беспощадно пользоваться. Сынмин снова пытается наигранно атаковать его, и Минхо решает сделать кое-что неожиданное — он сдается. Он подходит ближе, уклоняется от безобидного удара и ловит запястье Сынмина, как только тот начинает убирать руку. Он крепко сжимает его и тянет вперед, отчего тот спотыкается. Сынмин теряет равновесие и слишком поздно замечает, насколько близко он сейчас к Минхо, у него недостаточно времени, чтобы избежать столкновения чужой ноги с его грудью и удара по заднице. Внезапный рывок вперед, а затем назад ошеломляет Сынмина, растянувшегося на тренировочном коврике. Минхо подходит к нему, крутит нож в руке и собирается пнуть Сынмина, а затем броситься вниз с оружием, когда чувствует, как пол ускользает из-под его ног. Сынмин молниеносно хватает Минхо за лодыжку и тянет, заставив того столкнуться с холодным материалом напольного покрытия. Минхо кряхтит от боли, и его мышцы болят, но он все же поднимается, не используя рук, дергает Сынмина за футболку и вонзает нож сквозь ткань, не задевая тело. Это не сильно обездвиживает Сынмина, который уже тянется к ножу свободной рукой, но дарит Минхо время. Когда Сынмин обхватывает пальцами рукоять, Минхо уже снова сжимает его запястье, крепко вонзаясь пальцами, когда Сынмин пытается вырваться. Он отводит руку назад, ловит другое запястье, когда Сынмин пытается прорезать воздух своим ножом рядом с плечом Минхо. Последний с силой прижимает обе руки к земле над головой Сынмина, все еще держа в ладонях два ножа. — Сдавайся, Ким, — выдыхает Минхо, его тело напрягается в попытках удержать Сынмина на месте, в попытках выдержать его удары. — Иди на хуй, — Сынмин яростно шепчет в ответ, пытаясь ударить Минхо коленом в промежность, единственное, к чему он может дотянутся в связи с его положением. Минхо сгибается как раз вовремя и вместо этого получает удар в живот, что выбивает воздух из его легких, но он не ослабляет хватку на запястьях Сынмина. — Тебе бы этого хотелось, не так ли? — Минхо устало ухмыляется, на его лбу выступили капельки пота. Он чувствует себя богом. В жизни мало что может быть так же приятно, как поставить Ким Сынмина на место. Сынмин полностью замирает от ответа Минхо. Он смотрит в глаза старшему, злобно улыбается в ответ и тихо произносит эти четыре слова так, будто они не разбивают Минхо на мелкие кусочки: — Да, я бы хотел. А затем он высвобождает руки, роняет ножи и бьет Минхо прямо в нос. — Черт, — яростно выплевывает Минхо, когда инстинктивно тянется к своему лицу, чувствуя, как кровь стекает по его рту и подбородку. Он ожидает, что Сынмин снова ударит, пригвоздит его к земле и заставит подчиниться. Ничего подобного не происходит. Минхо смотрит на Сынмина, который сейчас сидит рядом с ним и массирует запястья. Старший смотрит на красную израненную кожу и думает о том, что скоро увидит здесь синяки. Сынмин тоже выглядит злым. — Что это, черт возьми, было? — Минхо лает на Сынмина, раздраженный абсолютно всем. Просто чертовски. — Правда, Минхо, — Сынмин вскидывает голову, смотрит на Минхо с усмешкой на губах и бурей в глазах. — Не знаю, знаком ли ты с этим термином. Минхо прищуривается, глядя на него. — Лучше не зли меня, Ким, или я сломаю твою чертову руку. — О, точно так же, как проиграл минуту назад, прямо здесь? — Сынмин указывает на тот самый коврик, на котором они сидят, недоверчиво фыркая. — Отличная работа. — Ну, может быть, если бы ты не… — Минхо останавливается, сглатывает и отводит взгляд. — Если бы я не сделал что? — шипит Сынмин. Минхо никогда не видел его таким злым. — Если бы я не намекнул на то, что меня влечет к тебе? — он начинает отчаянно жестикулировать, нерешительно. — Ну, если бы ты не был чертовым трусом, который отказывается признавать, что у него есть чувства, может быть тогда это не было бы проблемой для тебя. — Ты ублюдок, — закипает Минхо. — Разве ты не понимаешь, что я делаю это, чтобы защитить нас? — Как защитить? — Сынмин внезапно вырывается, быстро вставая. Минхо просто молится, чтобы камеры в спарринг-зале были выключены, как обычно. — Это не защита, если ты, блядь, заставляешь нас делать вид, что ничего не происходит. Я думаю, ясно как день, что это плохо влияет на нас, как на команду. Он наклоняется, тянется к рубашке Минхо и грубо притягивает его ближе, почти соприкасаясь своим носом с его. Минхо стискивает зубы и кладет руки на запястья Сынмина. Он надеется, что ему больно, когда он впивается в кожу ногтями. — Думаешь, агентство, блять, не убьет нас, как только узнает? Каков твой план, о великий Ким Сынмин? — Похоже, ты не слишком заботишься о секретах, когда дело доходит до твоих навыков стрельбы, Ли. Так что, возможно, дело вовсе не в агентстве, — Сынмин насмехается в ответ. — Не засовывай свои слова мне в рот, — Минхо понижает тон голоса, чувствуя, как под кожей закипает напряжение. Капля крови падает из носа старшего и пачкает руку Сынмина. Сынмин ухмыляется. Минхо хочет стереть эту ухмылку либо кулаком, либо собственными губами. — Держу пари, тебе бы хотелось, чтобы у тебя во рту было кое-что другое. Минхо чувствует, как что-то внутри него щелкает, он отталкивает Сынмина назад, и тот падает на пол. Молится, чтобы было больно, чтобы были синяки, когда он кладет руку на шею Сынмина и сжимает. — Ты хочешь, чтобы это было так? — шепчет он, еще одна красная капля падает на Сынмина, прямо на губы. — Хорошо, подавись — я хочу тебя, Ким Сынмин, так, как никогда никого раньше не хотел. Ты сводишь меня с ума, и я презираю тебя за это, — он облизывает губы, глядя прямо в глаза Сынмину. — И я хотел бы, чтобы ты был прямо здесь, в этой гребанной комнате, куда любой может войти и посмотреть, как я издеваюсь над тобой… хотел бы, чтобы ты давился моими пальцами. Он наклоняется еще ближе и сжимает в кулаке футболку Сынмина, отражая ситуацию, которая произошла с ним пару мгновений назад. — Но я не буду этого делать, потому что мне нравится быть живым. И по какой-то глупой, богом забытой причине мне нравится, что ты тоже жив, так что я попытаюсь сохранить все так, как есть. Вот, я сказал это — мы хотим друг друга, я это признаю. Но ничего не произойдет, и ты чертовски хорошо знаешь почему. Минхо отпускает материал футболки, позволяя Сынмину снова упасть на пол. Сам он тоже усаживается, проводит рукой по волосам и громко дышит в напряженной тишине. Когда через минуту он оглядывается на Сынмина, тот выглядит как кот, которому дали попробовать сливки. — Ну, это было не так уж и сложно, не так ли? Минхо просто встает и в ярости уносится прочь, чувствуя, что, если останется в этой комнате еще хоть на секунду, врежет младшему еще раз. Он сжимает ручку двери пальцами и замирает на мгновение, прежде чем обернуться. На этот раз он позволяет своим глазам свободно блуждать по телу своего напарника, наблюдая за тем, как он тяжело дышит, как покраснела кожа на его руках, как он смотрит на Минхо с той же тоской в ​​глазах. Минхо сглатывает и позволяет моменту ускользнуть. — Ты получил то, за чем пришел, так что заткнись и найди кого-нибудь другого для спарринга. Я закончил на сегодня. Он открывает дверь и уходит, на этот раз не оглядываясь. *** Все идет не по плану, Сынмин может точно сказать. Он может сказать, что привязан к какому-то столбу или к чему-то твердому, что не прогибается под пальцами. Его руки были обездвижены стяжками, пока он сидел на земле без какого-либо оружия. На голове у него темный мешок, и все это похоже на сцену из очень банального фильма о Джеймсе Бонде. Сынмин просто не уверен, является ли он агентом, который был достаточно глуп, чтобы попасть в плен, или чьим-то возлюбленным, который вот-вот будет героически спасен. Внезапно он слышит глухие шаги по бетону, звук которых с каждым мгновением нарастает. Кто-то останавливается прямо перед ним, и сразу после того, как мешок агрессивно снимают с его головы, в лицо бьет яркий свет. Сынмин смотрит прямо на бесстрастное лицо миссис Хашим. Дерьмо. — Агент Ким, — произносит она голосом, лишенным каких-либо эмоций. — Наконец-то мы встретились. — Ты не в Инуяме, — тупо отвечает Сынмин. — Нет, — говорит она. — Я точно не там. А потом достает пистолет из-под лацкана куртки и стреляет Сынмину в лодыжку. — Господи, блять… — кричит Сынмин, когда боль пронзает всю его ногу, все тело, уничтожая чувство спокойствия, которое он, казалось, прежде никогда не терял. В него стреляли и раньше, но это не значит, что с каждым разом становится все менее, черт возьми, болезненней. Когда он начинает приходить в себя, он замечает небольшую лужицу крови под своей ногой и сглатывает. Снова придется переживать гребанное восстановление. — Что… — Сынмин не успевает закончить предложение, как что-то твердое врезается в его лицо, оставляя жжение на щеке и и заставляя голову резко откинуться влево. Через секунду он понимает, что Хашим только что ударила его своим пистолетом. — Заткнись, или клянусь богом, я поступлю с тобой так же, как ты поступил с моим отцом. Сынмин чувствует весомость ее угрозы, поэтому закрывает рот. — Вот как будет, — говорит она, опустившись на колени и глядя на Сынмина, который настороженно наблюдает за ней. — Я задам тебе вопросы об участии моего отца в его синдикате и о том, куда он распределил свои активы, а ты не будешь говорить, если это не является ответом на мой вопрос. Не пытайся притворяться, что ничего не знаешь, я увижу твою ложь. — Ты здесь не для того, чтобы отомстить за смерть отца? — спрашивает Сынмин, слегка удивленный. За это его снова бьют пистолетом, на этот раз сильнее. Если бы у него сейчас не было открытого огнестрельного ранения, он наверняка ощущал бы эту боль куда сильнее. — Для мальчика на побегушках ты совершенно не умеешь следовать инструкциям, — она вздыхает и щелкает предохранителем пистолета, лениво направляя его на другую лодыжку Сынмина. Он чувствует, как мышцы его ноги напрягаются, готовясь к очередной порции боли. Женщина достает из кармана устройство, и на нем загорается красный мигающий свет, когда она нажимает на кнопку сверху. Когда она кладет его на пол между ними двумя, Сынмин понимает, что это диктофон. — Мне плевать на моего отца или его местонахождение, покойся с миром и бла-бла-бла — но мне нужны его деньги. Так что ты поможешь мне, рассказав все, что знаешь о его бизнесе. — А не проще ли связаться с кем-нибудь из его синдиката? Зачем тебе лезть в неприятности, похищая меня и рискуя собственной безопасностью, когда ты можешь просто спросить их? Какие у тебя гарантии, что у меня есть нужная информация? Она ошеломленно моргает. — Тебе действительно так не нужны собственные ноги? — с недоверием в голосе спрашивает она. — Типа, ты что, чертовски тупой или как? — Может быть, но я искренне не понимаю твой подход, — отвечает Сынмин. — Кроме того, мне разрешено говорить сейчас, потому что ты задала вопрос. Они смотрят друг на друга еще несколько секунд, пока Хашим не вздыхает. — Господи, это будет труднее, чем я ожидала. Дай мне минутку, я принесу себе что-нибудь перекусить. Она встает и выходит из комнаты, оставляя Сынмина более чем сбитым с толку. Тем временем он осматривает комнату, в которой находился. Похоже, раньше это было какое-то помещение для содержания животных, с грязными стенами, легко моющимся бетонным полом и большими поилками по бокам. Ему кажется, что он даже видит небольшое количество сена, которое когда-то кто-то лениво собрал в углу комнаты, какие-то лопаты, грабли и молотки, выстроенные рядом у стены. Сынмин пытается оглянуться через плечо, выгибаясь всем телом и шипя от боли, когда случайно двигает лодыжкой. Он предполагает, что шест, к которому он привязан, служил чем-то вроде ограничителя для скота, который здесь раньше находился. Хашим возвращается с чем-то, похожим на большую пачку Скитлс. Она плюхается на пол, на этот раз полностью садясь, и разрывает пачку, тут же запихивая горсть конфет в рот. — Хорошо, — говорит она, проглотив конфеты. Сынмин просто недоверчиво смотрит на нее. — Ты чертовски трудный ребенок, а у меня недостаточно терпения, — она снова достает пистолет, щелкает предохранителем и на этот раз направляет его прямо в грудь Сынмина. — Говори. — Хорошо, я расскажу тебе, что знаю, но мы можем сначала перевязать мою чертову кровоточащую лодыжку? — спрашивает Сынмин. Он пытается тянуть время, пока его голова начинает кружиться все сильнее. — Я истекаю кровью. — Блять! — удивленно восклицает она. — Боже, почему я не подумала об этом? Честно говоря, это мой первый раз. Первый раз? В чем конкретно: похищение, пытки или убийство? Все три? Сынмин истерически думает про себя. — О, да? Я бы так не сказал. — Правда? — спрашивает Хашим, удивленно поднимая брови. — Да, ты даже не вздрогнула, когда выстрелила в меня. Типа, блять, катись к черту, но если это твой первый раз, то, думаю, это достойно восхищения. — Ха, — выдыхает она, глядя на Сынмина, нахмурив брови. — Спасибо? — Без проблем, — отвечает он и выжидающе смотрит на нее. Он так сильно тормозит, что с таким же успехом может быть лидером коммунистов. — Так насчет перевязки?.. — Точно, — она берет еще горсть Скиттлс и встает. — Оставайся здесь, я пойду посмотрю, есть ли у меня что-нибудь, чем можно это дело сделать. Сынмин собирается ответить, что он не может двигаться, но останавливает себя. Он действительно испытывает удачу, и он обездвижен, находится лицом к лицу с женщиной с пистолетом и слишком храброй для того, кто даже не был в подобных условиях. Может быть, Минхо был прав, когда сказал, что ему следует научиться вовремя затыкаться, черт возьми. Говоря о нем: Сынмин видит, как дверь в комнату со скрипом открывается, и вот появляется Минхо в помятом костюме, с растрепанными волосами и пистолетом в руках. Сынмин думал, что больше не способен плакать, но он клянется, что мог выпустить пару слезинок при виде своего напарника. — Ты действительно стареешь, — Сынмин слабо бормочет, ожидая, что Минхо ответит такой же колкостью. Старший этого не делает, что, возможно, является первым признаком того, что что-то идет совершенно не так. — Знаешь, как чертовски долго мне пришлось ждать? Минхо поворачивает голову в его сторону, и Сынмин видит это — серые мешки под глазами, налитые кровью белки и взгляд, который запихивает любое слово Сынмина обратно ему в горло. Минхо выглядит так, будто его состояние метается от убитого до безумно злого. Его тело дрожит, когда он делает глубокие механические вдохи, и Сынмин не может сказать, от ярости это или от усталости. Минхо подходит к нему и безмолвно тянется за ножом в кармане, чтобы разрезать стяжки, держащие руки Сынмина. Пальцы Минхо дрожат и отдают холодом на запястьях Сынмина, затем на его лодыжке. Минхо осторожно берет ее и отрезает край своей рубашки, чтобы сделать временную повязку, туго оборачивая ее и оказывая необходимое давление. Он ни разу не посмотрел в лицо Сынмину. — Минхо… — Замолчи, — напряженно отвечает Минхо, и Сынмин подчиняется. Вопросы могут подождать. — Хашим сделала это с тобой? Ей никто не помогал, верно? Сынмин кивает, и брови Минхо хмурятся еще больше. Старший отходит от него, и Сынмин чувствует иррациональное желание притянуть его ближе, не выпускать Минхо из поля зрения, держать его в пределах досягаемости. Он подавляет этот инстинкт. Минхо оглядывает комнату и тянется к одному из молотков, прислоненному к стене. Он встает сбоку от стены рядом с дверным косяком, невидимый для всех, кто проходит через коридор, и ждет. Наконец, шаги Хашим громким звуком отскакивают от стен в бездыханной тишине, и ее голос, кажется, почти разрывает его. — Итак, значит, я не нашла настоящих бинтов… Дыхание Сынмина вырывается сквозь зубы в инстинктивном сочувствии, когда Минхо ударяет большим молотом по ребрам Хашим. Ее тело падает на землю, сопровождаемое типичным хрустом сломанных костей. Она скулит со своего места на полу, когда Минхо хватает ее за лодыжки и тащит из маленького коридора в комнату, осторожно кладя молоток на пол. Затем Минхо разворачивается и возвращается за молотком. Хашим, может быть, в метре от того места, где сидит Сынмин, приподнимается на локтях и тяжело дышит, пытаясь убежать от своего обидчика. И тогда Сынмину приходит в голову, что собирается делать Минхо. — О господи, — невольно произносит Сынмин, этот ужас от осознания того, что ему предстоит увидеть, выбивает слова из его горла. Он пытается встать, держась за шест, не веря в то, что, по его мнению, произойдет. — Хен, это не… нет, остановитесь, Ли, черт возьми! Но Минхо выглядит так, будто он в трансе, никакие внешние раздражители на него не действуют. Он просто держит молот обеими руками, сгорбившись, чтобы выдержать вес инструмента, и его глаза сосредоточены на женщине, ползущей от него по полу. Она выглядит напуганной, словно добыча хищника, который загнал ее в тупик, который хочет причинить ей боль, отчаянно желая, чтобы она попыталась сбежать. Минхо просто продолжает двигаться, шаг за шагом, пока ему, наконец, не удается добраться до Хашим и ударить ее по голове. Она стонет от боли и теряет равновесие. Руки, которыми она поддерживала свой вес, оказываются на полу, а за ними и все остальные части ее тела. Прежде чем она успевает даже подумать о том, чтобы снова сбежать, Минхо давит ботинком ей на живот, сильнее прижимая ее к полу. — Сынмин, — начинает он, и его голос звучит неправильно, так неправильно. — Ты подержишь ее? — Минхо, какого хрена ты собираешься с ней сделать? — Сынмину едва удается вымолвить эти слова сквозь сжатые челюсти. Он спотыкается, шипит от боли, когда пытается удержаться на месте с помощью травмированной ноги. Вместо этого он опускается на землю и передвигается на четвереньках, держа левую лодыжку на весу. Это все еще чертовски больно, но, к счастью, Хашим лежит довольно близко. Он наблюдает, как женщина под Минхо начинает извиваться и бороться за свою жизнь. Минхо смотрит на нее сверху вниз и меняет центр тяжести, чтобы перенести большую часть веса своего тела на живот Хашим, заставляя ее кричать от боли из-за давления на ее сломанные ребра. Это жестоко, а Минхо никогда не был жестоким. — Мне нужно, чтобы ты держал ее руки над головой. — Зачем? Минхо смотрит на него. Он выглядит так, как будто что-то внутри него изменилось, наконец щелкнуло. Они уже не так сильно отличаются друг от друга. — Ты знаешь зачем. И Сынмин подозревает, что вот-вот произойдет, и, как ни странно, как только наступает осознание, ужасающий шок пробегает по его телу, оставляя онемение. Наконец, он подползает достаточно близко, чтобы встать на колени у головы Хашим, игнорируя ее крики и хаотично двигающиеся конечности, и умудряется поймать ее запястье, а затем другое. Вдавливает их в грубый бетон внизу, смотрит на Минхо. Он стоит здесь, в этом пыльном здании не пойми где, с огромным молотом в руках и намерением причинить вред. Сынмин думает, что он похож на Бога. Минхо улыбается ему сверху вниз, первая безмятежная эмоция, появившаяся на его лице сегодня. Солнечный свет, струящийся из восточных окон, покрывает его золотом. Сынмин улыбается в ответ. А затем Минхо поворачивается к Сынмину спиной и ударяет женщину молотом по колену. Обзор на действо загораживает тело Минхо, но Сынмин определенно слышит тошнотворный звук кости, раздавливаемой молотом, видит брызги крови на бетоне рядом с Хашим. Минхо снова ударяет ее по ноге, поднимая инструмент высоко над головой, прежде чем почти швырнуть вниз изо всей силы. Сначала тело женщины содрогается от удара, затем из ее груди вырывается крик ужаса. Сынмин смотрит вниз и видит, что по ее лицу текут слезы, боль, казалось бы, вшита в каждый атом ее существа. Она умоляет, взывает о помощи, о чем угодно, кроме этой ужасной пытки. Минхо опускает молот в третий и последний раз, когда нога становится не конечностью, а омлетом, когда женщина теряет сознание от боли. Сынмин осматривает тело и не удивляется кровавому месиву, которое он находит на месте колена жертвы. Он не сосредотачивается на этом надолго, вместо этого он смотрит на Минхо, который отбросил молоток в сторону и уже смотрит на Сынмина. — Почему? — спрашивает Сынмин. — Потому что она сделала тебе больно, — Минхо сухо сглатывает, его горло сжимается, реальность того, что он сделал, очевидно, сильно бьет по нему. Он смотрит на тело жертвы, и его руки дергаются, как будто он хочет сжать их. — И потому что ты бы сделал то же самое для меня. — Сделал бы. Я бы сделал, — подтверждает Сынмин, но это больше похоже на обещание. На брюках костюма Минхо видны брызги крови, и Сынмин почти чувствует вкус железа во рту, когда произносит эти слова. С тем же успехом это может быть клятва на крови. Возможно, это становится еще одним секретом. *** Во время их следующего задания Сынмин снова прижимает дуло своего пистолета рядом с пистолетом Минхо к виску их новой цели. Он не хочет думать о том, что именно помогло Минхо сбросить свое сочувствие и человечность, как осеннее пальто, и без сожаления раздробить ногу Хашим в тот раз. Почему это была одноразовая акция? Единственная причина, которую он может придумать, не та, которую, по его мнению, им разрешено иметь, поэтому он перестает придумывать причины. *** Феликс приглашает его встретиться, а это значит, что Минхо сразу начинает о чем-то подозревать. Феликс не приглашает людей в клуб, если только ему не нужно сказать что-то важное, а вездесущие уши агентства оглушены ужасным техно, которое здесь играет и которое Феликс обожает. Как обычно, Минхо не так уж не прав. — Мы хотим это оставить. Феликс одет в водолазку с какой-то русской надписью и в обтягивающие кожаные штаны, его наряд завершают остроносые ковбойские туфли. У него немного блеска на скулах, а его темные волосы убраны со лба, что все еще придает ему то юношеское сияние, которое большинство сотрудников разведки теряют после первых миссий. У него есть кольцо в губе, которое… окей. Минхо внезапно возвращается к дням их стажировки и вспоминает о безмерной любви, которую он испытывал к Ли Феликсу вместе с половиной других потенциальных агентов. — Оставить что? А кто «мы»? — бормочет Минхо, пряча слова за краем стакана, в котором был коктейль с колой, который он подносит к губам. Феликс отворачивается и смотрит вперед, давая Минхо возможность наблюдать, как блестки сверкают в клубных стробоскопах. Проклятый Ли Феликс и его скулы, вылепленные богами. — Покинуть агентство. Уйти, сбежать, называй, как хочешь, — он ускользает. Его глаза выглядят пустыми, остекленевшими, и он явно где-то далеко в своих мыслях. Минхо вздыхает и ставит свой стакан, осторожно кладет руку на плечо Феликса. Когда нежное прикосновение не помогает, он ритмично сжимает раз, два, три. Минхо продолжает прикасаться к нему, пока Феликс, наконец, не выходит из себя и не смотрит на Минхо в изумлении. — Ты потерялся, — объясняет Минхо, рассеянно массируя плечи Феликса. — В очередной раз. Феликс моргает, а затем вздыхает, медленно поднимает покрытые шрамами руки к лицу и прижимает их к глазам. — Я так устал, Минхо. — Я знаю, — шепчет Минхо, позволяя себе заправить прядь каштановых волос Феликса за веснушчатое ухо. — Мне жаль. В такие моменты Минхо вспоминает, как его жизнь в качестве агента была относительно мирной по сравнению с тем, через что прошли и до сих пор проходят его коллеги. Он и Сынмин, конечно, выдерживают свою долю насилия и смерти, но им еще предстоит испытать что-то личное и трагическое, в отличие от Феликса и Чана. Глядя на Феликса, он думает, что все в агентстве оказали им двоим медвежью услугу. Раньше Феликс выглядел таким хрупким, маленьким, певчей птицей со слишком хрупкими крыльями, чтобы летать самостоятельно. Он обманул всех, удивив их руководителей, побив давний рекорд агентства по самым быстрым и эффективным убийствам во время миссий и проявляя непоколебимую злобу, если это необходимо. А потом их объединили — Бан Чана и Ли Феликса. Лучшие из лучших, что может предложить организация, и ее собственные протеже, ставшие гениями. Не было ничего, что они не могли бы осуществить, и агентство использовало это до последней капли. Их последние задания граничили с самоубийством и сломили их обоих и физически, и морально, но они справились. Им всегда удавалось как-то это делать. До поры до времени. Минхо цокает. День, когда агентство научится уважать своих сотрудников, станет днем, когда оно сможет захватить мир. Чан пропал без вести во время одной из их миссий. Исчез с лица Земли, и даже маячок, который организация вшила глубоко под кожу, не смог его засечь. Никто понятия не имел, что произошло, и агентство просто так отказалось от поисков лучшего агента, который когда-либо был у них в руках. Хотя, агент, который не способен найти дорогу назад, в любом случае для них бесполезен. Две недели спустя Феликс тоже пропал. Они вернулись после трех месяцев затишья. Единственная информация, которой владеет Минхо, это то, что Феликс ушел, чтобы найти Чана, и ему удалось это сделать, вернув их двоих обратно. Когда они вернулись, что-то в них обоих изменилось. Сынмин думает, что это посттравматическое расстройство, Минхо думает, что это еще связано с травмами, которые они, должно быть, получили. Теперь Феликс двигается по-другому, он может видеть это даже сейчас, по тому, как он сидит на липком от алкоголя барном стуле. Предпочитает правую сторону, больше не носит ничего с короткими рукавами. Избегает открытых, пустых комнат и не может слишком долго находиться вдали от своего напарника. Не использует в работе ножи, как раньше. Минхо не спрашивает, потому что знает, что Феликс не хочет говорить об этом. Он передает Феликсу стакан с водой, стоящий на столе, и смотрит, как тот медленно пьет. — Перед тем, как ты ушел в свои мысли, мы говорили о твоем плане — ты хочешь уйти. — А, — отвечает Феликс, все больше и больше возвращаясь назад, к Минхо. — Я и Чан. Мы хотим сбежать, исчезнуть с радаров. — Почему? — спрашивает Минхо, хотя уже знает ответ. — Чтобы выжить, — Феликс улыбается, в уголках его губ прячется что-то горько-сладкое. Он смотрит на Минхо. — Я и Чан, мы… мы не в лучшем состоянии. Агентство отказывается принять это, и они будут продолжать втаптывать нас в землю, как делали это до… ну, ты понимаешь. Они узнали о нас и… да. Мы собираемся сбежать. — И ты говоришь мне, потому что хочешь, чтобы я ушел с вами двумя, — предполагает Минхо шепотом. — Мы долго обсуждали это. Ты единственный, кому мы здесь действительно доверяем, Минхо, — Феликс снова отворачивается, и горькая правда срывается с его губ. Вероятно, он не хочет, чтобы Минхо видел эмоции, показавшиеся на его лице. Старший понимает, потому что для таких людей, как они, доверие тяжелее и значительнее, чем любовь. — Мы предлагаем тебе шанс. Я думаю, что никто из нас на самом деле не хочет быть здесь. Минхо даже не нужно думать об этом. — Спасибо, Феликс, — вдыхает он, снова беря напиток. — Но я не присоединюсь к вам. Краем глаза он видит, как Феликс кивает. Он не выглядит удивленным. — Это не из-за рисков, верно? — спрашивает Феликс. Феликс и Чан рискуют жизнями, и все трое об этом знают. Но вроде выбора нет, верно? Они умрут во время одной из все более невыполнимых миссий, которые им поручают, или будут убиты снайперами, когда их грандиозный план будет раскрыт. Они хранят слишком много секретов, чтобы держать их в живых и вне контроля агентства. — Нет, — отвечает Минхо. — Это из-за кое-чего другого. — Кое-кого, — поправляет Феликс. Он улыбается ему своей тихой, понимающей улыбкой, и Минхо отворачивается. Он не хочет признавать, насколько они похожи. Ким Сынмин будет работать здесь до последнего вздоха. Минхо знает, что он никогда не будет искать выход, ведь слишком предан неправильным принципам, слишком предан не тем людям. Он идиот, этот напарник Минхо, но он заслуживает кого-то, кто будет помнить его. — Может быть, и так, — он пожимает плечами. Некоторые вещи в агентстве ни для кого не секрет, например, что есть у Чана и Феликса. А некоторые — являются тайной, которую можно открыть только друзьям, например, то, чего нет у Минхо и Сынмина, но они хотели бы иметь. — Я рад за тебя, — серьезно говорит Феликс, и Минхо фыркает, осторожно сжимая рукой колено под столом. — Мы поженимся, если выберемся живыми. Жаль, что тебя там не будет, я хотел бы, чтобы ты был моим шафером. Чан был бы так зол, если бы я украл тебя у него. У Минхо просто нет другого выбора, кроме как снова повернуться к Феликсу и сжать его глупый маленький нос между согнутыми пальцами, он переполнен любовью. Феликс смеется, так чисто, и тянется к дразнящим прикосновениям, даже если это должно быть больно. У Минхо нечасто возникают такие мысли, он пытается держать себя в руках и просто… быть рядом. Но он смотрит на лицо Феликса и его растянутые в улыбке губы и думает, что если и есть на этой планете хоть один человек, который заслуживает ослепительного, бесконечного счастья, то это, несомненно, Ли Феликс. Минхо надеется всем своим усталым, беспокойным существом, что младший это счастье получит. *** Сынмин не часто видит сны, а когда видит, все они только об одном: Талия Минхо — эта теплая кожа, которая тянется и растягивается, мягкая и живая под окровавленными руками Сынмина. Он прикасается к Минхо и оставляет красные отпечатки на его теле, размазывая кровь по всей коже. Он переворачивается на спину, его мышцы дрожат, он водит безымянным пальцем по лопаткам, рисуя знак бесконечности. Скользит ниже и ниже, пока не целует его в поясницу, чувствует, как он сворачивается от прикосновения, как котенок на солнце. Он хочет быть любовью для Минхо, чем-то, что он может обожать, как теплое местечко на полу, нагретое лучами солнца. Хочет быть противоположностью насилию, а не тому, что заставляют его применять к другим. Он поднимается и оказывается лицом к лицу с Минхо, и он целует его в губы. Он теплый, теплее, чем звезда, но не такой горячий, как сверхновая, гладкий и всепоглощающий, какими бывают несбыточные мечты. Сынмин языком ощупывает зубы Минхо и представляет, каково было бы, если бы они впились ему в бедра. Каково было бы почувствовать его пальцы внутри, кончить от них и поцеловать Минхо в самый разгар всего этого. Сынмин засасывает мокрые пальцы Минхо в рот и пробует их на вкус, смотрит на него из-под ресниц и чувствует, будто это дежавю, будто он испытывает все то, чего у него никогда не было. Он притягивает его для поцелуя. Он целует его, и целует, и целует, и целует, и целует. Он просыпается один. *** — Эй, — прерывает молчание между ними Сынмин. — Если бы ты не был в организации, чем бы ты занимался? Сынмин ожидал, что Минхо отпустит глупую шутку в ответ или, возможно, огрызнется на него, в зависимости от дня и настроения. Тот факт, что Минхо в ответ задумчиво хмыкнул и, похоже, серьезно обдумывал его вопрос, несколько удивителен. Возможно, во всем виновата окружающая их атмосфера. Сейчас почти три часа ночи, и они остановились в каком-то поле, достаточно далеко от главной дороги, чтобы их никто не увидел в ночной темноте. Их нынешняя миссия особенно сложна, и они не могут позволить себе, чтобы их увидел кто-либо, даже администратор отеля, поэтому они спят в машине посреди ничего. Они ложатся на свои места, спинки сидений опущены до упора. В лучшем случае это неудобно, тем более, что они оба все еще в своих костюмах, отопление не включено, но Сынмин не может жаловаться. Тем не менее, в этом моменте есть неотъемлемое очарование, напоминающее что-то отдаленно похожее на детскую ночевку, даже если Сынмин чувствует себя довольно глупо, думая об этом в таком ключе. Все вокруг них спокойно, безмятежно. Все, что он может слышать, — это кваканье лягушек в близлежащем пруду и движение Минхо: звук шуршащей одеждой, когда он осторожно поворачивается лицом к Сынмину. Не слышно даже машин, мчащихся по шоссе, расположенному где-то южнее. Когда Сынмин наклоняет голову влево и смотрит в окно, он восхищается нежным светом звезд, что мерцают в полуночном небе. Он дышит. — Я точно знаю, что делал бы, — шепчет Минхо, и Сынмин снова поворачивается к нему. Глаза Минхо прикрыты, и Сынмин впитывает серебристый лунный свет, ласкающий его лицо. — Я был бы танцором и руководил бы студией с друзьями, преподавал бы взрослым и детям. У меня была бы маленькая комнатка в какой-нибудь захудалой квартире, наверное, потому что экономика в упадке, и я не мог позволить себе ничего лучше с моей дерьмовой маленькой зарплатой. Впрочем, ничего страшного, потому что там будет много кошек и удобная кровать. — В отличие от этих дерьмовых сидений, — вмешивается Сынмин. — В отличие от этих дерьмовых сидений, — соглашается Минхо, чуть смеясь. Ночью все в нем более свободно: его тело, его язык и его радость. — Я навещал бы родителей два раза в неделю и ел мамин куриный суп. Я устраивал бы обеды у себя дома, и мои друзья приходили бы с бутылками вина и улыбками. Я бы официально сменил имя. Я бы путешествовал, когда состарюсь, надеюсь, с супругом рядом. Я бы умер из-за чего-то глупого, например, от сердечного приступа или упал с лестницы в восемьдесят. Я бы никогда не узнал, каково это — убить кого-то. — Похоже, ты много думал об этом, — шепчет Сынмин через минуту, совершенно импульсивно, и тут же сожалеет об этом. Ему интересно, действительно ли он хочет знать, прав ли он. — Думал, да, — сердце Сынмина как-то скорбно сжимается в груди. Минхо вздыхает и шепчет, как будто делится самой печальной тайной вселенной. — В подобные редкие ночи это все, что я могу представлять. — А, — начинает Сынмин, но на самом деле не понимает, к чему он клонит. — Мне жаль. — Все в порядке, — заверяет Минхо, и Сынмин не уверен, стоит ли верить ему насчет подобных слов. — А ты? Вопрос пугает Сынмина, хотя он и должен был его ожидать. — Я не знаю, — откровенно шепчет Сынмин. — Я никогда не думал об этом так много. Я не знаю, — он останавливается на секунду и пожимает плечами. — Я не думаю, что когда-либо чувствовал, что мне разрешено думать об этом. — Потому что это так и есть. Но подумай, где бы ты жил? Кем бы ты был? — Я думаю, что хотел бы стать фотографом. Запечатлевать воспоминания с помощью моей камеры и увековечивать их таким образом. Я бы хотел жить в семейном доме, достаточно большом, но все же уютном, — Сынмин чувствует, как у него пересыхает во рту, и облизывает губы. — Думаю, я мог бы быть таким счастливым. Какое-то время они сидят в тишине, каждый из них явно погружен в свои мысли. Однако что-то беспокоит Сынмина, и он не думает, что сможет сегодня уснуть, если не спросит. — Я знаю, что тебе предложили Чан и Феликс, — Сынмин выкладывает это и краем глаза видит, как Минхо напрягается. — Ты жалеешь, что не ушел с ними? — Нет. — Почему? Тишина настолько глубокая, что кажется, что весь мир замер за пределами пространства внутри их машины, как будто вселенная задержала дыхание. — Минхо, почему ты не жалеешь об этом? — повторяет Сынмин. — У меня есть свои причины, — коротко отвечает старший, и Сынмин сразу понимает, что Минхо больше не хочет говорить об этом. Про себя задается вопросом, каково это быть кем-то, о ком Минхо заботится так сильно, что это мешает ему использовать, вероятно, единственный шанс на нормальную жизнь, который у него когда-либо будет. — Как бы то ни было, я рад, что ты не ушел. Минхо напрягается. — Почему? Сынмин улыбается Минхо и надеется, что это покажется скорее насмешкой, чем нежностью. — У меня есть свои причины. Минхо фыркает и смотрит на Сынмина так, будто хочет назвать его идиотом. Он снова окутан лунным светом — такой спокойный и красивый — и это все, что нужно Сынмину в этой жизни. В тишине ночи поют лягушки и цикады, и сердце Сынмина тоже им подпевает. Он тянется через пространство между ними и осторожно поправляет одеяло Минхо, натягивает его на грудь, прежде чем оно успевает соскользнуть. Как только он собирается убрать руку, Минхо обводит своими тонкими пальцами запястье Сынмина. Они замирают. Минхо дергает его за руку, неловко кладет ее в пространство между их автомобильными сиденьями. Его ладонь подрагивает там, где она обхватывает конечность Сынмина, будто он колеблется. Рука Сынмина тоже дрожит, когда он поднимает ее, останавливаясь, когда он чувствует, как рука Минхо ослабевает, как будто вот-вот упадет. Минхо тоже останавливается. Сынмин глубоко вздыхает и просто сбрасывает руку Минхо, переплетая их пальцы. Минхо, кажется, перестал дышать, и Сынмин копирует это действие. Они лежат вот так, оба явно слишком напряжены, чтобы заснуть, но и слишком отчаянно хотят чувствовать прикосновения, чтобы разорвать контакт. Минхо сжимает руку Сынмина, и тот делает то же в ответ. Они вместе наблюдают восход солнца, все еще держась за руки. *** Все происходит молниеносно, быстрее, чем Минхо смог понять, что это происходит. Все, что он знает, это то, что миссия идет по плану, перед ними находится нужный им человек. Словно муха цвета разлитого на воде масла, залетевшая прямо в пасть венериной мухоловки, миллионер дрожит, когда его прижимают к краю узкого ограждения на крыше небоскреба. Минхо вытянул руку, направив на него пистолет, лицо невозмутимо и выражение говорит о том, что он готов к тому, что собирается сделать. Сынмин стоит в нескольких метрах от него. Но затем происходит неожиданное — что-то в лице цели меняется, что-то настолько незначительное, что, будь у Минхо меньше опыта, он мог бы не заметить этого вовремя. Но он это замечает. Мужчина делает первые быстрые шаги к нему, его лицо искажается от гнева, а затем он прыгает. «Ты, должно быть, сумасшедший, раз прыгаешь на человека, который направляет на тебя заряженный пистолет» — думает Минхо, но затем он кое-что понимает. Кровь застыла в его венах от того, насколько близко он был к краю, от осознания того, что мужчина собирается схватить его и сигануть с крыши. Но затем Сынмин начинает бежать к ним. Двигается быстрее, чем когда-либо прежде, прыгает и ловит его прямо в самый важный момент и, черт возьми, сбивает его с ног. Минхо стоит здесь в шоке, возможно, впервые в своей карьере полностью парализованный. Смотрит, как они перекатываются к краю крыши, яростно цепляясь друг за друга. — Сынмин! — кричит Минхо, застыв на месте от ужас перед тем, что вот-вот произойдет, и осознание простреливает голову. А затем они вдвоем перекатываются через край и исчезают из поля зрения Минхо, падая вниз. — Нет! — Минхо подбегает к краю, его сердце готово разбиться вдребезги. — Нет, нет, нет. Господи, черт возьми, Сынмин! Доходит до края, спотыкается и подползает к нему на четвереньках, чувствует, как слезы начинают катиться по его лицу, как что-то внутри него ломается пополам, а потом еще раз, продолжая крошиться, пока не превратится в пыль. Грубый бетон крыши царапает его руки, заставляя кровь проступить через ранки, но он в отчаянии, ему нужно увидеть это самому, чтобы убедиться… И когда он достигает края, он видит следующее: — Хей, — говорит Сынмин спокойным голосом, как будто не он свисает с края самого высокого здания во всей чертовой стране. — Поможешь мне забраться обратно? Минхо чуть не убивает его на месте прямо в этот момент. — Ты ублюдок, — яростно цедит Минхо сквозь стиснутые зубы. Он хватает Сынмина за запястья и тянет изо всех сил, помогая забраться наверх. Убедившись, что Сынмин в безопасности, он бьет его прямо в челюсть. — Какого хрена? — Сынмин стонет от боли, когда его голова откидывается назад от удара. — Заткнись, идиотина, — Минхо рычит, прежде чем схватить Сынмина за воротник его пиджака и притянуть к себе для поцелуя. Таков вкус их первого поцелуя — кровь, облегчение и отчаяние одновременно. Это звезды, вспыхнувшие под веками Минхо. Это взвешенное решение, и он задается вопросом, пожалеет ли он об этом. — Господи, — произносит Сынмин. — Тебе действительно нужно было меня бить? Я только что рисковал своей жизнью ради тебя. — Вот именно, ты спятил. Обещай мне, что больше никогда так не сделаешь, — Минхо прижимается своим лбом к его, замечая, как они тяжело дышат. Он сглатывает. Это не кажется реальным — этого не может быть. — Если я пообещаю тебе это, то солгу, — Сынмин улыбается, как будто он что-то выиграл, как будто он наконец-то получил то, к чему давно стремился. Минхо никак не мог понять, что это что-то может быть им. — Поэтому не буду. — Я ненавижу тебя, Ким Сынмин, — Минхо говорит это, но смеется, ощущая в собственном тоне игривые нотки, поэтому злится сильнее. Внезапно все это кажется ужасающе реальным. Сынмин чуть не умер. Они поцеловались. Агентство может узнать обо всем этом. Он уверен, что как только все это всплывет, он будет в ужасе, но пока он просто счастливый безумец. — Не-а, — улыбка Сынмина ослепляет, несмотря на то, что у него на зубах кровь, даже несмотря на то, что он почти только что пожертвовал собой ради Минхо, даже несмотря на то, что он тупой идиот, ради которого Минхо разгромит армию и сожжет города. — Это не так, и ты это знаешь. А затем Сынмин хватает Минхо за затылок и прижимает его ближе. Его рука обжигает кожу. Тем не менее, это даже не сравнится с взорвавшимся солнцем внутри Минхо из-за жаркой влажности рта Сынмина, когда он снова целует Минхо. Он никогда этого не забудет. *** Они возвращаются в Сеул после миссии в Северной Корее. Минхо спрашивает Сынмина, могут ли они изменить свой маршрут. Это сразу же вызывает интерес у младшего, поскольку, во-первых, Ли Минхо не спрашивает разрешения что-либо сделать, особенно в своей собственной чертовой машине, во-вторых, он никогда раньше не просил отклониться от их первоначального пути. Сынмин пожимает плечами, а Минхо осторожно достает GPS-навигатор из держателя и кладет себе на колени. Он неуклюже набирает пальцем адрес на маленьком экране, и Сынмин пытается сдержать улыбку. Как только GPS простраивает путь до назначенного места, Сынмин украдкой смотрит в маленький экран и удивляется тому, что их новый пункт назначения находится всего в десяти минутах езды. Сынмин издает вопросительный звук, но Минхо только упрямо смотрит вперед, не давая никаких ответов. Ну, так тому и быть. Чем ближе они подъезжают к цели, тем более пригородной становится местность. Сынмин наблюдает за парками, двухэтажными домами и магазинами, мимо которых они двигаются. Это прекрасный весенний день, и вокруг бегают толпы радостно кричащих детей, в большинстве случаев сопровождаемые их родителями, болтающими и идущими позади них. Скамейки полны пожилых людей, греющихся на слабом солнышке, а их собаки на поводке гоняются за низколетящими ласточками. Все это выглядит так нормально, и что-то внутри Сынмина ноет. Минхо открывает окно, и Сынмин краем глаза видит, как он набирает полную грудь теплого чистого воздуха. Кажется, будто он растворился в пассажирском сиденье, совершенно умиротворенный. Сынмин чувствует, как что-то на его лице расслабляется. Он думает, что догадывается, куда они едут. По мере приближения улицы становятся все более узкими. Сынмин делает несколько поворотов, и, наконец, GPS приятным механическим голосом объявляет, что они достигли пункта назначения. Он глушит двигатель, тянет за ручник и смотрит на Минхо, который в свою очередь смотрит в окно со стороны младшего. Сынмин поворачивает голову и следует за взглядом Минхо. На противоположной стороне улицы стоит дом. Выглядит совершенно обычно, достаточно просторно, чтобы вместить семью с детьми. Он желтый, с коричневой крышей и небольшим задним двориком, построенном с западной стороны дома. Сынмин наблюдает, как двое маленьких детей играют на улице, покачиваясь на ржавых качелях, стоящих возле кустов камелии. Ему кажется, что он даже может видеть отражение экрана телевизора в одном из окон нижнего этажа. — Ты жил здесь? Сынмин снова поворачивает голову к Минхо и смотрит ему в лицо. — Да, я здесь вырос, — шепчет в ответ Минхо. По его лицу пробегает какая-то эмоция, которой Сынмин еще не научился или которую уже позабыл. Рука Минхо, лежащая на его бедре, сжимается в кулак, и его большой палец начинает нежно поглаживать изгиб собственных пальцев, как будто он пытается утешить себя. Сынмин понимающе мычит и снова смотрит в окно. — Я тоже любил качаться на этих качелях, — продолжает Минхо. — Тогда они были зеленые. Мы с отцом вместе их красили. Ну, скорее, он красил, а я разбрызгивал краску по всей траве. Сынмин тихо хихикает и надеется, что это побудит Минхо рассказать ему больше, надеется, что это развяжет его язык, и он продолжит говорить. Сынмин беспомощен из-за того, что всегда хочет узнать о нем больше. — Видишь вон то окно справа? — Минхо указывает рукой в ​​этом направлении, и Сынмин кивает, пытаясь изобразить что-то непринужденное, а не смущающе нетерпеливое. — Однажды мы с другом разбили его, играя с мячом в гостиной. Это было сумасшествием, моя мать была так зла, что мне казалось, что меня накажут навсегда. Но она никогда не могла долго злиться на меня, видимо, я был ужасно милым ребенком. — Интересно, что же случилось с этим Минхо, — Сынмин дразнит и хихикает, когда его партнер раздраженно тычет его в ребра. — Я прекрасен, Ким Сынмин, и не смей об этом забывать. Сынмин мычит. Он ничего не говорит, потому что боится того, какие слова сорвутся с его языка. — Я был единственным ребенком, о чем мои родители жалели, я думаю. Они всегда хотели, чтобы у меня были братья и сестры. Они просто очень любили детей. Они выглядели самыми счастливыми, когда приглашали моих двоюродных братьев и сестер, и мы носились, как маленькие бунтари, топча прекрасный сад моей матери, — Минхо останавливается на секунду, и Сынмин слышит, как он медленно вдыхает и выдыхает сладкий воздух ранней весны. — Был один случай, когда одна из моих родственниц упала на тротуар, ей было, не знаю, может лет пять? Она поцарапала колено и начала реветь. Никто из нас понятия не имел, как ее успокоить. В итоге, мы отвели ее ко мне домой, и мой отец посадил ее к себе на колени и начал петь морскую песню, накладывая повязку на ее колено. Она была так поражена тем, насколько приятным был голос моего отца. Честно говоря, я думаю, что мы все были поражены. Сынмин усаживается поудобнее и поворачивается к Минхо, наблюдая, как он все больше и больше оживляется с каждым воспоминанием, которое он произносит вслух. — У него был настолько красивый голос? — спрашивает Сынмин. — Очень, я никогда не знал, что мой отец может так петь! К тому времени, как ей обработали коленку, она перестала плакать и просто смотрела на него с открытым ртом, — они начинают довольно хихикать. — Ну, тогда мой отец просто погладил ее по голове и попросил всех нас поцеловать ее пластырь, чтобы убедить ее, что рана быстрее заживает. — Ах, да, волшебное исцеление поцелуем. Мгновенное обезболивающее, ученым еще предстоит объяснить это невероятное явление. Глупая шутка Сынмина вызывает удивленный смех Минхо, и младший чувствует, как что-то гордое и теплое поднимается внутри него от этого звука. — Да, наверное. Он был просто отличным отцом, всегда умел ладить с детьми, — Минхо вздыхает и смотрит на Сынмина с легкой улыбкой на лице, которую младший не может не отзеркалить. Глаза старшего бегают по лицу Сынмина, и через секунду или две он снова смотрит в окно. Спустя мгновение младший делает то же самое. Следующие несколько минут они проводят в тишине, впитывая эту драгоценную спокойную атмосферу. Единственными звуками являются веселые детские голоса, чириканье птиц снаружи и автомобильное радио, тихо напевающее какую-то песенку. Сынмин закрывает глаза. Он не помнит, когда в последний раз был так спокоен. — Сынмин, — шепчет Минхо, и Сынмин поворачивает голову к своему напарнику, открывая глаза. — Я рассказываю тебе все это не просто так. Сынмин мычит, призывая Минхо продолжать. — Все, кто раньше жил в этом доме, теперь мертвы, — спокойствие внезапно превращается в тяжесть, между ними повисает напряжение, прежде чем Минхо сглатывает и продолжает ход своих мыслей. — Я единственный, кто все это знает. Сынмин выдыхает. — Уже нет. — Нет, уже нет. Теперь и ты знаешь, — Минхо снова делает паузу, что-то вновь отражается на его лице, как в прошлый раз. Сынмин начинает понимать, что это горе. Минхо продолжает открывать и закрывать рот, как будто внутри него идет борьба — говорить или не говорить. Сынмин просто ждет, зная, что не следует его торопить. — Я… — Минхо снова делает паузу и отводит взгляд от Сынмина, разочарованно вздыхая. Он сидит так некоторое время, его кадык двигается, когда он сглатывает. — Все нормально, если ты не хочешь говорить, — шепчет Сынмин. — Я хочу. Сынмин кивает, продолжая терпеливо ждать. — Я знаю, как важны для тебя воспоминания, — Минхо внезапно вздрагивает, все еще не смотря на Сынмина. Младший может видеть только его затылок и напряженные мышцы челюсти. — Я знаю это. Для тебя важно помнить. — Да… Это место, эти истории — они были только моими. Я держался за них очень долгое время, — Минхо наконец поворачивается к нему. — Я отдаю это тебе, Сынмин. Теперь это наши воспоминания. Только мы знаем об этом. — Это тайна? — Сынмину удалось спросить, несмотря на то, как его горло, ладошки и сердце сжимаются. — Нет, — отвечает Минхо, удерживая зрительный контакт. — Ты можешь делать с этой информацией все, что хочешь. Это не тайна, это подарок. — Подарок, — выдыхает Сынмин. Он не пытается контролировать то, как звучит его голос, позволяет всему изумлению и недоверию, которые он чувствует, просачиваться. — Наши воспоминания. — Да, — Минхо подтверждает и пытается улыбнуться, напряжение на его лице делает его ужасно перекошенным и неловким. Сынмин снова несколько раз открывает и закрывает рот, чувствуя себя достойным доверия под нервным, но непоколебимым взглядом Минхо. Что он должен сказать? Спасибо, что поделился этим со мной? Спасибо, что увидел и узнал меня таким, каким я всегда хотел быть? Спасибо, что подарил мне себя, спасибо, что остался, спасибо, что открылся, хотя я знаю, как ты это ненавидишь? Ему кажется, что он наконец-то понял, что такое любовь до гроба, потому что даже в холодной могиле он будет помнить этот двухэтажный дом и его зеленые качели. Что такое смерть перед бессмертной преданностью, которую Сынмин испытывает рядом с человеком, которым является Ли Минхо? — Спасибо, — шепчет он, надеясь, что каким-то образом это включает в себя все, что он хотел бы сказать. — Я этого не забуду. — Хорошо, — просто отвечает Минхо и довольно нескромно вытирает явно вспотевшие руки о штаны. Они оба так нервничают, что это почти смешно. — Хочешь продолжить путь? — Нет, — Сынмин отворачивается от Минхо и снова смотрит в окно. — Давай побудем здесь еще немного. Я хочу убедиться, что хорошо запомнил это место. Сынмин ни разу не посмотрел на Минхо, пока они не вернулись в Сеул. Почему-то он думает, что на его лице может быть что-то слишком красивое, чего Сынмин еще не видел. *** Даже будучи мокрым насквозь, Сынмин чувствует, что внутри него есть что-то такое… невероятно счастливое. Рука Минхо скользкая от дождя, но Сынмин все еще крепко сжимает ее в своей, когда тянет его вперед, подбегая к крыльцу. Они вздыхают с облегчением, когда наконец прячутся под небольшим навесом, а Сынмин прижимает тело Минхо к двери, вне поля зрения соседей и тех, кто должен жить в доме. Даже неудобная влажность их одежды не мешает Сынмину желать стать ближе, почувствовать, насколько захватывающим является тепло Минхо и как оно укутывает, несмотря на ужасную погоду. — Отойди, идиот, нам нужно зайти внутрь, — говорит Минхо, но зарывается пальцами во влажные волосы Сынмина и расчесывает прядки. Сынмин утыкается лицом в шею Минхо, чувствует приятно пахнущую кожу под своим носом и губами, чувствует ее тепло щекой. Он выдыхает, и Минхо вздрагивает, когда горячий воздух касается щекотливого места. Время, кажется, остановило свой ход. Дождь барабанит по крыше, они вдвоем словно в пузыре, где существуют только они, погруженные во влажную и почти болезненную близость. Минхо скользит рукой вниз, к затылку Сынмина, и она остается там, пока он прижимает их лбы друг к другу. Старший придвигает их лица ближе, и их носы мягко соприкасаются, кожа к коже. Сынмин закрывает глаза и чувствует любовь. — Идем, — шепчет Минхо, и Сынмин кивает. Он наклоняется ближе и оставляет небольшой поцелуй на щеке Минхо, затем еще один, прежде чем он отступает. Сынмин становится на колено перед дверью и, порывшись в кармане, достает отмычку. Он вставляет его в замочную скважину и вертит, прислушиваясь к еле заметным сквозь шум дождя щелчкам. После нескольких минут возни и тяжелого вздоха Минхо на заднем плане, дверь открывается. Сынмин встает и театрально кланяется Минхо. — После тебя, — Минхо фыркает в ответ и осторожно переступает порог незнакомого дома, Сынмин следует за ним. Гостиная, в которую они входят, явно должна выглядеть уютной — об этом свидетельствуют ее приятная глазу цветовая палитра, мягкие кресла и множество семейных фотографий. Тем не менее, тонкий слой пыли, осевший на каждой горизонтальной поверхности, показывает, сколько времени прошло с тех пор, как кто-то находил утешение в этом месте. — Наверное, сдавали в аренду, раз все так аккуратно. Хороший выбор, Сынмин, — легкомысленно говорит Минхо, сбрасывая куртку и медленно закатывая рукава рубашки до самых предплечий и оглядывая комнату. Сынмин смотрит на него с яркостью тысячи солнц, что явно замечает Минхо. — Что? — Ничего. Я просто думаю, что ты очень красивый, — Сынмин улыбается, так легко и безмятежно. Несколько секунд они молча смотрят друг на друга. — Кажется, я вижу, где ванная, иди за мной и захвати краску, — Минхо поворачивается и идет по коридору, но Сынмин все еще мельком видит крошечную улыбку и красные уши. Он чувствует, как улыбка на его лице превращается во что-то очень приятное. Он следует за Минхо в ванную. Как только включается свет, Минхо начинает раздеваться, ловкие пальцы умело расстегивают пуговицы на рубашке. На этот раз он нетороплив в своих движениях, его поза расслаблена. Мягкий материал в какой-то момент падает на его руки, создавая белые легкие волны, мышцы спины двигаются под кожей. Он бросает одежду на пол и начинает расстегивать молнию на штанах, из-под которых выглядывает край его боксеров. У него пять синяков в форме пальцев вокруг бедер. Сынмин очень долго стоит в дверях. Минхо оглядывается через плечо и улыбается, словно хищник. — Ты так и будешь стоять там, как идиот? Сынмин не проглатывает свое желание — в этом больше нет необходимости — но все же на мгновение откладывает его в долгий ящик. Они пришли сюда не просто так. Сынмин кладет свою сумку на землю и достает из нее две коробки с краской. Он тянется к одной и медленно вертит ее в руках, читая инструкцию, написанную на картонке. Он мычит. — Я ни хрена не понимаю. Минхо фыркает, стоя у ванны и проверяя температуру воды пальцами. Он шипит, когда ледяная струя касается его пальцев. — Да, это все по-чешски, гений, — он еще немного возится с краном и через некоторое время выключает его. — Ну, это же обычная краска для волос, разве она может использоваться по-разному только потому, что мы в другой стране? — Думаю, мы это выясним, — Сынмин пожимает плечами и тоже начинает раздеваться до нижнего белья. — Хочешь быть первым? Минхо фыркает. — Нет, ни за что. Мы сначала поэкспериментируем на тебе. Сынмин раздраженно качает головой и безмолвно шагает в ванну. Минхо берет необходимые вещи и садится на пол возле ванны, а Сынмин делает то же самое внутри нее. Минхо разрывает маленькую коробочку и достает все компоненты, откусывая кончик бутылки с растворителем и добавляя туда краску. Он энергично встряхивает его выученными наизусть движениями, как будто он делал это уже сотню раз. Сынмин знает, что он это делал. — Отлично. Готов к новому образу, Ким? — Конечно, черный — очень интересный цвет, — Сынмин немного ерзает — ванна мокрая и холодная, и сидеть в ней не очень приятно. — Хотелось бы, чтобы на этот раз агентство заставило нас перекраситься во что-то другое. Например, розовый или что-то в этом роде. — Точно, ведь работать под прикрытием самое то с розовыми волосами, — Минхо фыркает, надевая одноразовые перчатки, входящие в комплект. — К тому же, ты был блондином последние две недели, разве этого недостаточно, чтобы выглядеть глупо? Сынмину внезапно становится очень холодно. Он прижимает ноги к груди и кладет щеку на колено, глядя на Минхо под этим углом. Действительно ли этого было достаточно? — Не знаю, — шепчет он. — Ты знаешь, что я вырос, воспитываясь агентством. Иногда я просто не могу не задаться вопросом, каково это — просто… — он останавливается на секунду. — Неважно. Мне просто интересно, как я буду выглядеть с розовыми волосами. Некоторое время они молчат, Минхо выдавливает краску на свои руки, а затем наносит ее на волосы Сынмина. У него задумчивое выражение лица, когда он пропускает пряди Сынмина между пальцами, время от времени добавляя краску. Он медленно передвигается с правой стороны на левую, покрывая всю голову черной краской. — Это важно, — через мгновение произносит Минхо, нарушая воцарившуюся тишину. Сынмин смотрит на него с любопытством, кожу его головы слегка покалывает от краски. — Если ты этого хочешь, то это важно. Я думаю, тебе было бы хорошо с розовыми волосами. Ты бы хотел что-то типа цвета жвачки или о что-то пастельное? — Неоново-розовый. Как чертовы розовые волосы у Барби. Хочу, чтобы это было ужасно. — Ну, это ты, так что это будет выглядеть ужасно в любом случае, — Минхо вздыхает, а Сынмин хихикает. — Мы можем попробовать это в следующий раз, когда нам снова прикажут поменять цвет. Мы можем покрасить тебя в розовый за час или около того, прежде чем перекрасить его в тот цвет, который потребуется для следующей миссии, — Минхо на мгновение останавливается и откидывается назад, чтобы посмотреть прямо на Сынмина. — Чтобы ты понял, нравится ли тебе это. Чтобы у тебя был выбор. Глаза Сынмина начинают гореть, и он не совсем уверен, что это из-за химических веществ в краске для волос. — Спасибо, — просто заявляет он, и они оба делают вид, что его голос не дрожит. — Я бы хотел. — Хорошо, — легко соглашается Минхо. — Теперь перестань извиваться и подожди, цвет должен пристать. Они проводят следующие полчаса, сидя так: Минхо все еще в грязных перчатках, потому что он утверждает, что слишком ленив, чтобы снять их, когда ему все равно придется надевать их снова через несколько минут. Сынмин думает, что он говорит это только для того, чтобы бесстыдно оставлять черные каракули на голой спине Сынмина, рисуя уродливые лица и ругаясь. Сынмин прячет улыбку в колене, когда чувствует, как Минхо на секунду останавливается и после секундного колебания рисует крошечное сердечко на его левом плече. По прошествии времени Минхо включает кран и берет в руку насадку для душа. Сначала он измеряет температуру рукой, а затем перебрасывает шланг над головой Сынмина, нежно кладя свою ладонь на основание шеи. Он несильно давит, заставляя Сынмина опустить голову между ног, пока старший смывает краску. Сынмин наблюдает, как окрашенная вода стекает в канализацию, и с каждой минутой ее цвет становится все светлее и светлее. Когда вода становится совсем чистой, Минхо выключает ее и сжимает затылок Сынмина, прежде чем отпустить. Когда младший выпрямляется, Минхо уже смотрит на него, блуждая глазами по его лицу. — Я красивый? — с ухмылкой на губах спрашивает Сынмин, надеясь, что получит что-нибудь резкое в ответ. Может быть, он просто боится того, насколько интимным кажется весь этот момент. Минхо продолжает смотреть на него с минуту, склонив голову набок, словно запоминая его. Сердце Сынмина сжимается. — Ты же знаешь, — Минхо сглатывает. — Ты для меня самый красивый, Сынмин. Он ошеломленно смотрит на Минхо, проглотив язык и чувствуя, как холодные капельки воды стекают ему на плечи. Он беспомощен в том, как тянется к плечу Минхо, притягивает его ближе и целует через край ванны. Сынмин кладет руку на лицо Минхо, обхватывает его щеку ладонью, проводит большим пальцем по мягкой коже. Он скользит языком сквозь губы, ощущая под руками дрожь чужого тела. Ему интересно, чувствует ли старший этот контраст: насколько их губы горячие по сравнению с холодным воздухом вокруг. Они долгое время исследуют рты друг друга, наслаждаясь близостью и, наконец, невесомым чувством безопасности. — И ты для меня самый красивый, Минхо, — шепчет Сынмин после того, как они отрываются друг от друга с влажным звуком, все еще находясь на малом расстоянии. Минхо трется носом о его, и Сынмин улыбается, чувствуя себя легче, чем когда-либо за последние годы. За всю жизнь, вероятно. — Даже если я покрашу волосы в неоново-зеленый? Ты все еще будешь так думать? — голос Минхо тихий, полный игривых ноток. Сердце Сынмина сжимается. — Да, я все еще буду считать тебя самым красивым, — признается Сынмин. — У тебя не получится сделать так, чтобы я перестал так думать. Тишина, воцарившаяся в этой комнате, неописуема. Сынмин не думает, что такая тишина когда-либо существовала на планете Земля. Минхо неожиданно превращается в животное, когда с силой запускает пальцы в волосы Сынмина и грубо притягивает его ближе, накрывая его губы своими, целует его, открывая все, чем Ли Минхо когда-либо был, есть и будет. Сынмин отвечает тем же, чувствует, как их зубы стукаются. Ему наплевать на неправильность и красоту их действа, вообще на все это. Его не волнует ничего, кроме Минхо, если уж быть максимально откровенными. — Я буду помнить тебя, Ким Сынмин, — выдыхает Минхо в губы Сынмина, неожиданно и спешно, прежде чем наклониться, чтобы снова яростно поцеловать. — Клянусь Богом, что бы ни случилось, я буду помнить тебя. — Да, — выдыхает Сынмин. — Да, пожалуйста, я люблю тебя. — Я умру, но все равно буду помнить тебя, черт, — выплевывает Минхо и дергает парня за волосы, устанавливая между ними минимальное расстояние. — Ты понимаешь? Я люблю тебя, но это слишком мало, слишком, — он глотает. — Я бы все отдал за тебя. Сынмин чувствует себя чокнутым, когда в ту же секунду начинает смеяться, а затем обхватывает лицо Минхо руками и ощущает любовь внутри него, которая может заполнить всю ванну и даже перелиться за края. Брови Минхо нахмурены, внутри него бушует шторм. Он отчаянно нуждается в Сынмине, нуждается в понимании того, что же происходит между ними двумя. Будто он не знал его все эти годы. Будто Сынмин не искриться такой же преданностью для него. — Я знаю, — снова хихикает Сынмин. Когда он в последний раз смеялся? Он не может вспомнить, но какое это имеет значение, если это было рядом с Минхо? Какая разница на все вокруг, когда они есть друг у друга? — Ли Минхо, я так счастлив, что ты есть у меня. Счастлив, словно дурачок. — Ты и есть, — кожа Минхо ощущается под руками Сынмина, словно лето, его даже не волнует, что Минхо портит момент, подначивая. Старший прижимается своим лбом ко лбу младшего, улыбается и создает воспоминание, которое разделят лишь они. — Но ты мой дурачок, и я не хочу никого другого. *** Минхо не может иметь то, о чем часто мечтает. Когда он это делает, это происходит так: Руки Сынмина сильные и теплые там, где они сжимают талию Минхо. Они кружат по телу, как будто парень что-то ищет, ощупывая кожу. Отчаянно нуждается найти место, куда можно просунуть пальцы и потянуть, разорвать Минхо по швам и взглянуть на то, что лежит у него под кожей. Минхо хочет, чтобы он это сделал, на этот раз хочет, чтобы его увидели таким, какой он есть. Но не сейчас. Сейчас он скользит своими пальцами между мягкими губами Сынмина, чувствует, как его язык кружит вокруг них. Он убирает руки и проводит пальцами, скользкими от слюны и крови, вниз. Прокладывает дорожку по дрожащему подбородку, ниже, к его горлу, кадык на котором дергается, когда он сглатывает; оставляет влажный след между грудными мышцами, на линиях его шрамов; на его дрожащем животе, на коротких волосах, прямо там, где он пылает. Сначала он дразнит его большим пальцем, наблюдая, как тот корчится, а затем проводит другой рукой по бедру. Сжимает кожу, прежде чем погрузить палец внутрь. Он такой красивый, теплый и гладкий, и такой, которого Минхо хотел все это время. Из Сынмина вырывается звук, который старший хочет впитать в себя, что он и делает — наклоняется и целует младшего. Минхо разводит пальцы, и Сынмин пищит, такой отзывчивый и чертовски живой, словно звезда, которую Минхо раскрывает своими собственными руками. Они целуются, кажется, целую вечность. Сынмин загнанно дышит в рот Минхо, когда кончает, и Минхо, недолго продолжая ласкать его, вытаскивает пальцы и снова прижимает их к губам Сынмина. Тот вылизывает их дочиста, а затем меняет их положение, садясь на тело Минхо. Минхо был прав. Сынмин нежен, когда занимается любовью. *** Минхо восхищается тем, как Сынмин выглядит на фоне заходящего солнца. Дым, который он выдыхает, похож на взбалмошную придорожную пыль; обкусанные губы приоткрыты, выпуская этот дым. Горящие оранжевые и красные цвета творят с ним невообразимые вещи, солнечный свет раскрашивает его, как картину, которую разглядывают в галерее с безопасного расстояния. Минхо считает, что с этой точки зрения младший бесконечно лучше произведений искусства, потому что, несмотря на рекомендуемое расстояние и все предупреждающие знаки, Минхо позволит себе дотронуться. Сынмин поворачивается к нему и тоже следит за старшим, поднося сигарету к губам. Ли глядит на его красивые губы, и бесстыдное желание окутывает его. Это намеренное желание, то, что является выбором, что в новинку для Минхо. Как странно позволять себе хотеть без гложущего чувства вины и стыда. Как странно иметь Ким Сынмина вопреки всем законам, запретам и инстинктам. Любить его тоже должно быть странно, но Минхо не нужно привыкать к вещам, которые цвели в нем годами. Минхо забирает у него сигарету и подносит ее к своим губам, позволяя выдыхаемому дыму окутать пространство между ними. Когда воздух снова становится чистым, Сынмин все еще смотрит на него, даже когда Минхо молча возвращает ему сигарету, в воздухе витает что-то мягкое, но в то же время ощущается эклектическое напряжение. Сынмин больше не курит, он просто бросает сигарету на землю, кладет свою широкую теплую ладонь на затылок Минхо и притягивает его ближе. Целует его — это то, к чему старший не думает, что когда-нибудь привыкнет. Ощущения остаются такими же острыми, как и в первый раз — захватывающее сочетание языка Сынмина, запаха и тепла его тела. Минхо просто прислоняется спиной к капоту машины, позволяя горячему металлу приятно согревать заднюю часть его бедер, и кладет руку на плечи Сынмина. И они просто целуются, целуются и целуются, бесконечно. Что-то изменилось в них за последнее время, что-то потерялось. Их задания становятся все более сложными и кровавыми, оружие каждый раз подводит все чаще, инструкции становятся все более расплывчатыми. Они возвращаются в штаб-квартиру мрачные и усталые, в большинстве случаев покрытые большим количеством ран. Тишина, которую они разделяют, когда получают новые задания, искрит принятием того факта, что агентство начало обращать на них внимание. Минхо задается вопросом, не заняли ли они место Чана и Феликса, становясь новой игрушкой, которую люди агентства доводят до предела своих возможностей, заставляют прыгнуть выше головы, а затем заводят еще дальше. Интересно, может быть, это какое-то наказание за все секреты, которые они хранили. Как ни странно, ему уже все равно, и Сынмину, кажется, тоже. Их поцелуй должен быть со вкусом смирения. Должен ощущаться так, словно им дали еду последний раз перед смертной казнью, словно на карту больше ничего не поставлено. Но нет, все наоборот. Он ощущается, словно награда. Словно, как побаловать себя кусочком пирога после трудного дня. Награда за тяжкий труд. Разве они мало страдали? Минхо считает, что он и Сынмин заслужили это, даже если их дни сочтены. Так что им уже все равно. Перемены ясны, как день — Сынмин кажется менее верным и привязанным к агентству, Минхо позволяет себе иметь то, что делает его счастливым, они прямо сейчас целуются на своей старой машине, прямо перед очередной миссией, прямо под открытым небом. — Иди, — бормочет Минхо в пространство между ними, когда Сынмин наклоняется для еще одного поцелуя. Минхо потворствует ему один раз, другой, наслаждается скользкими губами своего напарника, прежде чем оттолкнуть его, положив руку на грудь. — Ты идешь первым, как мы и договаривались. — Ты собираешься кинуть меня, чтобы снова послушать Дуа Липу? — Сынмин отходит в сторону и улыбается своей милой, насмешливой улыбкой. — Почему Ким Сынмин так боится, что ему снова надерут задницу? — Минхо шутит в ответ, поправляя костюм и обходя их машину, направляясь к багажнику. — Я думал, что мы достаточно поспарринговали, чтобы ты улучшил свои жалкие навыки. — Может быть, я просто не хочу снова расставаться с тобой, Минхо. Ты подумал об этом? — Сынмин отвечает через несколько секунд, и то, как он это говорит, колеблется на грани между привычно дразнящим и ужасающе честным. Минхо открывает багажник и надеется, что поднятая дверь скроет его лицо. Поскольку они открыто говорят о своих желаниях, Минхо все еще нужно скрывать некоторые из своих реакций, иначе эго Сынмина станет нечеловечески большим. Это то, в чем убеждает себя Минхо, чувствуя, как слезятся глаза. — Ты не можешь просто уже уйти, надоедливый идиот? Нам нужно убить человека, — Минхо восклицает и делает вид, что ищет что-то, пытаясь избавиться от дрожи в голосе. — Все для тебя, дорогой, — отвечает Сынмин и уходит, а Минхо крепче сжимает края дверцы багажника. Он качает головой, фыркает от удовольствия и нежно улыбается. Какой же он дурак, этот Сынмин. Когда Минхо закрывает багажник, он краем глаза замечает что-то необычно синее, спрятанное в одном из их файлов. Минхо снова открывает дверцу и видит, что это конверт. Он собирается позвать Сынмина и спросить его, не оставило ли им агентство никаких дополнительных инструкций, но затем он замечает маленькую глупую наклейку с изображением ковбойского ботинка и вместо этого фыркает, а на его лице появляется крошечная улыбка. Он берет конверт в руку, поворачивается и садится на выступ багажника, скрытый в зябкой тени поднятой дверцы. Он достает из кармана нож, открывает его и аккуратно надрезает конверт. Заглядывает внутрь и достает фото. Это даже не профессионально проявленная картинка, а просто черно-белое изображение, напечатанное на обычной тонкой бумаге. Это Чан и Феликс, одетые в одинаковые костюмы, с улыбками на лицах. Волосы Чана вьются, а макушка Феликса окрашена в более светлый оттенок серого, поэтому Минхо предполагает, что теперь он, должно быть, блондин. Минхо проводит большим пальцем по тому месту, где их руки обведены синей ручкой, рядом нарисовано улыбающееся лицо, а на пальцах едва заметные на картинке пиксельные обручальные кольца. Минхо чувствует, как что-то внутри него успокаивается. Они сделали это. Он переворачивает листок и видит номер телефона, написанный на обороте. Код в начале указывает на то, что номер, должно быть, австралийский. «На случай, если вы когда-нибудь передумаете» — написано прямо под ним. На бумаге нарисован еще один смайлик, от которого выражение лица Минхо теплеет. Следующие несколько минут Минхо проводит так, глядя на картинку, прослеживая пальцами места, где ручка вдавливалась в бумагу, запоминая их счастливые лица. — Боже, ты что, заснул? Ты идешь или нет? Минхо выглядывает из-за машины, прячет фотографию в дальнюю часть багажника. Сынмин вытирает пот со лба рукавом, что ужасно отвратительно, как и то, что он делает это, не обращая внимания на то, как сильно Минхо придирается к нему по этому поводу. Минхо тоже смотрит на него секунду, без необходимости запечатлеть это лицо в своей памяти. Он не картинка, он настоящий и здесь, прямо перед ним, во плоти. Сынмин вопросительно поднимает бровь. Минхо также поднимает бровь, будто это соревнование, и Сынмин немного хмурится, слишком уставший, чтобы выносить их придирки в такую ​ погоду. Минхо знал, что младший так и сделает. — Я вернусь через минуту, — кричит Минхо в ответ и слышит, как Сынмин раздраженно усмехается, но в этой усмешке сквозит нежность, и возвращается в здание, куда их новая жертва должна прибыть в течение следующего часа. Минхо возвращается к багажнику и достает фотографию, в последний раз взглянув на новую жизнь Чана и Феликса. Затем он роется в сумке, которая лежит позади, достает зажигалку, поворачивается к солнцу и щелкает. Прикасается слабым огоньком к фотографии и держит ее между большим и указательным пальцами, пока огонь не поглотит бумагу и почти не достигнет его ладони. Он бросает ее в последний момент и смотрит, как она превращается в пепел. Цифры, написанные на обороте, остаются надежно отпечатанными в памяти Минхо, возможно, для того, чтобы позже обсудить их с Сынмином. Ли Минхо кладет зажигалку обратно в сумку, закрывает багажник и следует за Ким Сынмином, точно так же, как он будет продолжать делать, пока одного из них не придется лишь вспоминать.