жалость.

— Опять бухой, сука. Такемичи тошнит. На маленькой кухоньке, вмещающей в себя буквально ничего, застыл тошнотворный запах бухла, — алкоголем это назвать язык не поворачивается. Духота, сырость, и запах альфы. Тот подпирает спиной дверцу столешницы, раскинув ноги в стороны, сидит в потной вонючей майке и держит в руке полупустую бутылку, к которой припадает губами. Икает. — Пошел на хуй. У Такемичи усталый вид. Его глаза не сверкают, под глазами залегли темные синяки, сальные волосы падают на жирный лоб, а тощие руки свисают вдоль тела. Стоять в одной чужой футболке перед альфой, который в любой момент мог наброситься, уже вошло в привычку. Такемичи и не жалуется. Если это хоть как-то спасет его, он будет молчать. Но защитить ребенка буквально невозможно. — Встал, — сказал, прилагая все усилия, чтобы придать голосу непоколебимость и твердость. На него это не действует, — вставай, блять, Манджиро. Майки хмурится. Помнит, когда в подростковое время Такемичи, распространяя вокруг них запах лаванды и жасмина, бросался ему в объятия с громким «Майки!». Сейчас в его голосе нет любви или трепета. Он старается не наброситься на омегу сейчас же. Нет. Нельзя. Сжимает горло бутылки в руке сильнее. — Пошел на хуй, кому говорю, — голос охрип от вечного алкоголя и сигарет. Майки переводит мертвый взгляд на младшего и смотрит в его тусклые, но сильные глаза. Такемичи давно перестал бороться, но его взгляд так и говорил «я переживу», даже с обручальным кольцом на пальце и вечной меткой на шее. Младший Сано подходит и пинает в грудь. — Встал, — снова непоколебимый голос. Майки почти зарычал и вяло повел плечом, — долбаеб. Такемичи смотрит на Майки. Майки, который любит тайяки, свою банду, друзей, и его, омегу, давно забыт. Серый альфа с въедшимся в него запахом водки и саке, и иногда — сигарами, выглядит как рутина. Вонючий пот. Грязная голова. Помойка во рту. Рутина. Майки дёргает, Такемичи с отвращением отстраняется, прежде чем альфу выблюет на пол. Капли попадают на его ноги. Пизда. Майка у альфы теперь не только в поту и водке, но и в блевотине, от которой омегу самого тянет рыгать. — Ты альфа, блять, или кто, — снова пинает, стараясь избегать прикосновения с мокрой одеждой. Его светлые отросшие волосы падают на лицо. — Вставай! — орет он. Когда Такемичи в очередной раз пнул в плечо, в него крепкой хваткой вцепилась сильная рука и дернула на себя, — блять! Омега ударился о стол головой и упал на пол, пытаясь двинуть ногой, но ее сжимают настолько сильно, что, казалось, сейчас сломают. — Отпусти. Такемичи перестал брыкаться и произнес стальным голосом: — Отпусти, сказал. В ответ его тянут на себя. Такемичи чувствует чужую блевотину на полу и пытается вырваться, но безуспешно. — Завали ебало, — рычит Майки, кидая бутылку в сторону и нависая над омегой. Он смотрит в его непокорные глаза, выпускает подчиняющие феромоны, но омега не подчиняется ни разу, даже когда ему дают пощечину. Такемичи плакал, когда Майки ударил его впервые на вторую их годовщину. Плакал, когда он извинялся за это и давал обещание так не делать больше. Плакал и на второй, третий, пятый, двадцатый раз. Сбился со счета уже на девяностом разе. Плакал, когда пытался отбиться от сильного альфы, плакал, когда не понимал, почему альфы физически сильнее. Но перестал плакать. — Что, сука, так смерть друга под дых даёт? — Такемичи корит себя, потому что ему никогда не удавалось сдерживать эмоции. Давит на больное и выводит альфу из себя. — Пошел блять, — кричит Майки в ответ и даёт кулаком по скуле. Майки Такемичи невероятно жалко. Сестра, братья и дед умерли, когда ему было восемнадцать, а последний друг умер три месяца назад. Такемичи умоляет бога, чтобы Майки ушел от него во время очередной их драки, чтобы ему не было его жаль, ненавидит его за принесенную боль, и жалеет, когда слышит задушенные рыдания глубоко ночью. Любовь он не испытывает давно. Жалость и привязанность — да. — Не трогай его, — шипит, выпуская когти и клыки, Такемичи, когда альфа подносит руку к его животу. Майки рычит, потому что альфьи инстинкты не дают ему причинить вред собственному ребенку. Омеге — да, ребенку — нет, — уйди от меня. Такемичи помнит игривый взгляд альфы. Поэтому, смотря в жестокие и поломанные глаза, жалеет старшего Сано. Как всегда жалеет. Такемичи ненавидит его. — Сука, — шипит Майки, снова нанося удар в скулу. — Блять, — Такемичи кашляет, — Шиничиро все видит. Альфа рычит и снова бьет. Такемичи пытается дать отпор, но в силе он рядом с Майки даже не стоял. — Пошел на хуй! Шлюха! Нет. Так не получится. У ребенка не будет будущего рядом с ним. У Майки изо рта воняет до невозможности, слюна брызжет повсюду, а под ногами все ещё его блевотина. — Тупорылое ебланище. Майки ударяет. Главное, не в живот. Такемичи, откашливаясь, говорит: — Тебя накажут. Эма, Дракен, Баджи… они все видят. Альфа взвывает, почти скулит, но после рычит и снова бьет. Два удара в щеку, один — в грудную клетку, отчего омега заходится в кашле. — Заткнись! Завали ебало! Снова непокорный взгляд. — А у самого-то? Хината, Наото, Чифую?! Такемичи не плачет. Он все уже выплакал давно. Майки боится брать ответственность. И боится брать на себя ответственность за то, что убил почти всех. — Мицуя, Па-чин и Казутора, — ухмыляется. Майки не бьёт. С яростным взглядом сжимает тонкую шею, и Такемичи выпучивает глаза на альфу. Пальцами он чувствует метку, — и это единственное, что связывает их. И ребенок в утробе. Такемичи вцепляется слабыми руками в предплечья альфы, царапает выступившими когтями и пытается вдохнуть. — Замолчи, — хрипит альфа, наблюдая за брыкающимся омегой. Тот пинает ногами, открывает рот в попытке что-то сказать, но выходит только сиплый хрип. Манджиро надавливает сильнее. Такемичи бы давно умер. Если бы не морально мертвый на его глазах альфа и появившийся ребенок внутри него. И только это удерживает его тут. Он бы уже давно сбросился с крыши. Ему нельзя умирать. Он с трудом хрипит, пока перед его глазами постепенно темнеет: — Ши… нич-чи… ро, — его глаза закатываются, — я-я хотел назвать его… И закрывает глаза, а Майки сидит так ещё несколько минут, вперивая яростным взглядом в омегу. Ослабляет руки только тогда, когда до него доходит понимание. Неверяще смотрит на Такемичи с бледной кожей и красными следами на шее. — Т-такемичи?.. Смотрит шокировано. Глаза и губы дёргаются, а руки дрожат. И взвывает, чтобы истошно закричать, хватаясь за голову и оттягивая волосы, почти вырывая их, а в глаза бросается нож.