Костяная свирель

Сиди юн, но его кости не принимает земля. Он не успел нагрешить - во всяком случае, не настолько, чтобы угодить в легенды и песни. Он был непримечателен внешне - бледный будто молоко, бесцветный и костлявый - и уж тем более не водилось за ним никаких громких поступков: ни славных, ни особо дурных. Неприметно жил, неприметно - от лихорадки - и помер. Его зарыли и забыли. Вспомнили, когда склон размыло и не чьи либо, а именно его кости извергла из себя земля. Его закопали повторно. Его закапывали несколько раз. В какой-то из них о нём прежнем, неприметном сельском пастушке, забыли. И он, появившись из земли как из материнского чрева, родился заново. Хотел бы он прожить такую жизнь, что приписала ему молва, если б сам мог выбрать? Но выбрать он не мог. Выбрали за него. И в новой этой жизни был он злым чароплетом, Айсидди: могущественным, противным богам настолько, что хоть жил, глумясь над всеми законами людскими и божеским, а умер страшной смертью, и земля не хотела, чтоб лежал он в ней. Сиди не дают упокоиться ветра, воющие над его выбеленными временем костями и дожди, проливающиеся промеж его рёбер. И чьи-то пальцы однажды собирают и его кости, и позвонки, и чей то голос посмеивается. - Я сделаю тебя лучше, чем ты был при жизни, Айсидди-Сиди, - говорит этот голос, юный и бархатистый как лепестки роз. И лицо такое же нежно-юное как роза склоняется над ним, будто Сиди может ответить. Но Сиди не может. Языка у него давно нет. Но говорящему, трогающему, будто ласкающему, кости Сиди, не нужны ответы. Сиди был неприметным, но не злобным. Не таким, как придуманный молвой людской Айсидди-колдун. Но тот, чьи пальцы трогают сейчас его рёбра и позвонки, обладает силой исказить что пожелает, вложив зло или добро в созданное им. Вот только лицо его, нежно-юное, и голос его, такой бархатисто-прекрасный, и пальцы его, такие чуткие и тонкие, совсем не добры. Сиди хотел бы убежать - каждой своей выбеленной стихиями косточкой, но не может. Юноша смеётся вкрадчивым и злым как его мысли смехом, смотрит весело и зло, весело и зло поёт: так, что всё живое внемлет его песне – и содрогается от ужаса. Он уходит с рёбрами, уносит Сиди - потому что земля всё равно не берёт, так отчего ж ему не взять? Сиди не умел петь, даже когда был пастушком. Но теперь он умеет - в этих злых и тонких пальцах, прижимающих его за рёбра к ярко-алым губам. И власти в этой его новой жизни побольше, чем у настоящего Сиди, и у выдуманного суеверием людским злого волшебника Айсидди.