На перекрёстке миров

Я был настолько счастлив, что даже не боялся, что это закончится. Ты была лучиком света, или, знаешь, это слишком заезжено, так же как и старая дорога в деревню. Ты требуешь чего-то другого. Тонкого, искрящегося… тонкая нить лунного света, из которой ты так любила прясть зимние платки. Где ты только этому научилась, ума не приложу. Изделия получались легкими, почти невесомыми. Их прикосновение было подобно прохладному дуновению весеннего ветерка, шепчущего успокаивающий бред, словно мантру, на уши. Ты была частицей меня, частицей моего разума, которую я самостоятельно вставил под корку черепа. Я был слишком привязан к этим тонким ловким рукам, так умело перебирающие черно-белые клавиши нашего старого рояля. Как интересно было наблюдать за этим, ведь ни в нотах, ни в музыке я абсолютно ничего не смыслил. Я никогда не забуду, как ты играла для меня по вечерам. Произведения классиков, конечно, потрясающи, но твои были гениальны. Эта музыка пробиралась под кожу, начинала течь по моим венам, резким запахом въедалась в подкорку сознания. Ты никогда не писала «просто так». Каждая пьеса имела смысл, свою историю, личных персонажей и сюжет. Я помню, моя любимая была «Рондо курящего». Да, наверное, это ужасно уморительно, но тогда для меня это было ударом ниже пояса, Черити. В нем ты высмеивала «ломку» после долгого в курении. Как ты так умудрилась физическое состояние описать музыкой? Для меня до сих пор это остаётся чёрным ящиком. Разумеется, ты знала, как я обожал курить и никогда не приветствовала это. Точнее, ты долго и отчаянно, и, если честно, довольно тщетно, пыталась отучить меня от этой глупой привычки. Объясняла мне как девятикласснику, что это ребячество, вредящее здоровью. А я лишь отмахивался, мол, и без тебя знаю. Помню, как первый раз встретил тебя. Ты тогда выступала в нашей медицинской академии на Рождество. Даже спустя почти семь лет при этом воспоминании мое сердце замирает, а в коленях подкашивающая, но не смотря на то, приятная дрожь. Ты играла на рояле так легко и непринужденно, будто почти не касаясь. Лицо было напряжено, ты чувствовала каждый такт, каждую нотку той пьесы. Она была напряженной вначале, отпуская тревогу к концу. Я почти не помню ее, что говорить, я не слушал, лишь смотрел на тебя. Светловолосую, кучерявую девушку в красно-бордовом платье. Волосы не доходят даже до плеч, редкая смелость для девушек того времени, все старались отрастить косы по пояс. Признаться, ты притянула не только мое внимание. Слушатели в зале разделились на два фронта: одни увлечённо слушали твою безупречную игру, а вторые завороженно смотрели на тебя, такую живую и настоящую. Ты закончила произведение, эффектно сбросив руки вниз, как бы невзначай ударяя последние аккорды. Аплодисменты были оглушительны. Никто не оставался сидеть. Каждый встал, выкрикивал, свистел, и убивал свои ладони друг о друга. Ты встала из-за инструмента, поклонилась, и помахала кому-то в конец зала, так ослепительно и широко улыбаясь, что у меня подкосило ноги, словно у какого-то сопливого подростка. Как же мне повезло, что мое место находилось очень близко к сцене, буквально на втором ряду. Абсолютно не осознавая, что я делаю, я подбежал к ступеням, ведущим на сцену, и встал там, в ожидании тебя. О, Черити, ты всегда так проницательна! Увидев долговязого и тощего студента-медика, мнущегося, в нерешительности, мало какая девица соизволила бы выручить его. Ведь ты увидев меня, быстро сбежала по ступенькам, придерживая подол платья по колено, и приблизилась ко мне. Я замер в нерешительности и впился в тебя глазами. Твои глаза были по истине трогательно-детские, большие, словно у оленёнка, обрамлённые густыми ресницами. Я протянул тебе букет белых пионов, предназначавшихся изначально моему декану. Таких нежных и живых, прямо как ты в тот вечер. « -Вы блестяще сыграли., — промямлил я. -Ну что Вы, благодарю, — видно, ты и сама растерялась, но приняла подарок.» С того вечера моя жизнь наполнилась цветочным запахом, благородным звучанием рояля и тобой. Как оказалось, ты училась в музыкальном училище через дорогу от академии. Прибегая ко мне после занятий, ты часто приносила мне что-то на обед, зная, что у меня — бедного студента, не было ни денег, ни времени на еду. После пар мы шли в парк неподалёку, пока ты увлечённо болтала мне что-то про теорию аччелерандо, я как идиот пялился на тебя, не особо замечая того. Однажды, когда занятия заканчивались совсем поздно, ты попросила довести тебя до дома. Я, разумеется, согласился, соврав, что мне по пути. На самом деле, мой дом находился в противоположном направлении и дорога туда занимала около часа. Убедившись, что ты зашла в подъезд, я обошёл твой дом по кругу, и затем, проверив, не выглядываешь ли ты в окно, побрел к себе. Однажды мы съехались. Тогда то и началась эра музыки по вечерам, замочных в тазике сигарет и счастья. Ты ненавидела сигаретный дым. Говорила, что он негативно сказывается на работоспособность мозга, вредит легким и понижает голос. Кому ты это рассказывала? Студенту-медику? К тому времени уже и практиканту. Что ты только и не выдумывала. Прятала пачки под отвалившейся плиткой перед камином, заливала в тазике все запасы, заменяла «палочки короткого счастья» на леденцы, обливала меня из окна ледяной водой, когда я курил. И знаешь, мне это нравилось. Мне нравилось видеть как ты бесишься, бегаешь по квартире, в поиске укромного места, заботишься обо мне и беспокоишься. Я любил это. Ты была второй девушкой, которую я полюбил. Первой была моя одноклассница, и наша нелюбовь случилась, когда нам обоим было по четырнадцать лет. Закончилось все разбитым сердцем и победой «дракона», вместо желаемого выигрыша благородного рыцаря, то есть, меня. Тогда я поклялся себе, что больше никогда не наступлю на эти грабли. Я запрыгну на них с разбега… Всегда найдётся тот, ради кого мы сломаем свои устои и правила. Помнишь, Черити, как ты называла меня самым тактичным человеком? Так вот ты и была тем самым человеком, ради кого я и разрушил к черту все свои привычки. Я бросил курить, я трехразово питался, я даже начал опаздывать на практику (?) Знаешь, мне в память остро врезался один лишь наш диалог, после которого ты сказала, что хочешь выйти за меня. Это случилось одним утром… « …-Дэрри? Заваришь мне чай?  — Я опаздываю на практику.  — То есть не заваришь?  — То есть опоздаю…» Спустя месяц ты уже гордо могла заявить, что больше нет Черити Уистон, есть лишь Черити Сандерсон. Ты играла каждый вечер, почти до поздней ночи. Сочиняла, тренировалась, хотела уехать на курсы в Италию. А я всячески пытался поддерживать тебя. Учился, подрабатывал, копил деньги, был рядом при падениях, радовался за тебя во время взлетов. Ты была моей причиной. Причиной для всего. Просыпаться по утрам, чистить зубы, завтракать, идти на практику, затем на работу, ложиться спать, что бы поскорее проснуться. Тогда то я и понял, что я счастлив, ведь дома меня ждут. Знаешь, я рад видеть тебя здесь, ночью, за роялем. Ты играешь Лунную Сонату, ведь знаешь, что сейчас внутри меня звучит имена она. После похорон прошло уже три месяца. А ты каждый вечер приходишь и занимаешь свою любимую позицию за инструментом. Может быть, я сходу с ума, но думаю, что это чудо — смотреть на тебя. Однажды мы обязательно встретимся на перекрёстке миров, где под фонарем мы будем стоять и обниматься. Обниматься слишком долго, не отпустим друг друга даже когда затекут руки. Теперь мы осторожны. Мы уже один раз потеряли. Знаешь, бывает такой бред, когда ты плачешь, что бы люди увидели радугу и улыбнулись. Я не могу себя сдерживать, когда вижу молодые счастливые пары в нашем с тобой парке. Я счастлив за них. Но наша проблема в том, что порой мы слишком счастливы, что бы бояться, что это закончится.