Принц-консорт

Вольга заперлась в домашней часовенке и не выходила. Ни к многочисленной родне, ни к соседям-лордам, которые стали прибывать с соболезнованиями. После известия о смерти мужа не хотела никого видеть и слышать. Первые дни рыдала. Выла как лютоволк. Думала, что разродится раньше, но не могла остановиться, так ей было больно и страшно. Любила больше жизни она своего мужа, лорда Белых пустошей. Если бы не была в тягости, ушла бы за ним. Шагнула бы с высокой башни, или просто не вернулась с прогулки в лесу. Или перерезала бы вены. А может, напилась бы горького отвара, который дает лекарка вместо обезболивающего страждущим. Ребенок под ребрами бился, просился жить. Его ребенок. Оттого и не решилась она. Как грех такой на себя взять? Жить нужно, чтобы родить и вырастить сына или дочь, часть погибшего супруга. Все, что осталось. Но жить сил не было. Днями и ночами лежала Вольга перед идолом Иволги и обливалась горючими слезами. Не могла успокоиться. Не могла остановиться. На исходе второй недели поскреблась в дверь служанка. Дрожащими руками сунула записку. А там… Там больная, запоздавшая и от того еще более нужная надежда. Просьба о помощи. Остатки войска Регины, которые не успели дойти до столицы, когда королева пала. И заговорщики. Вышла. Причесалась. Оделась в траур. Приказала выбросить все свои наряды и сшить ей вдовьи платья. Не для кого ей больше рядиться и прихорашиваться. Ответила на письмо. Открыла ворота своего дома для них. Отправила обозы с провизией. Обещала поддержку. И все тайно. Не верила она больше лордам. Не верила она больше ни своей родне, ни мужниной. Погиб лорд Белых пустошей у них на глазах, и никто ничего не сделал. Слушала рассказы о Петтире Отважном и думала: как так, молва о нем такая идет, а ей передали, что это именно он спалил ее мужа по приказу Ворона. Кто врет? Ночи и дни все равно продолжала проводить в часовне. Все молила Иволгу забрать ее боль, успокоить и исцелить сердце, дать родить здорового и сильного ребенка, стать достойной наследницей мужа. И самое главное — чтобы сдохли проклятые Ворон и десница, чтобы разметало их войско по Северу, чтобы имперские солдаты не вернулись домой, а остались в снегах навечно, чтобы их жены так же, как она, Вольга, выли и загибались от боли. И ранним утром, в полудреме у ног Иволги приснилось ей, как мать Севера склоняется и ласково гладит ее по волосам, шепчет: — Хватит милая, хватит. Он со мной. Ему хорошо. Вскинулась, прогоняя сон. И увидела оживший идол. Расцвели в вырезанных волосах цветы, глаза стали живыми, руки мягкими и гибкими. И голос такой сладкий, родной, забирающий муку и страх: — Нам сейчас нужно быть сильными. Тебе нужно быть сильной. — Матушка, — схватилась за подол Иволги, уткнулась лбом, все еще не веря, что снизошла до нее богиня. Завыла низко, надрывно. Как к матери прижалась, будто все еще маленькая, будто вот так спрячься в родных объятиях и все пройдет: муж вернется домой, война растворится, как растворяется туман весенним тихим утром и все станет прежним, таким, каким уже никогда не сможет быть. Выла и не могла остановиться. Чувствовала, что легче не становится. Понимала, что уже ничего не сделаешь, как ни старайся, и даже сама богиня не в силах вернуть миру прежний счастливый и безопасный порядок. Оттого и рвалось из Вольги безысходное, страшное, черное. Выходило через крики и хрипы. — Как я их ненавижу, матушка! Как я их всех ненавижу! Будь они прокляты! — шипела сквозь болевой спазм, схвативший глотку от бесконечных слез и истерик. — Все, все, милая, — гладила ее Иволга по голове. — Потом наревешься, если захочешь, а сейчас уже хватит. Работать нужно. Ворона гнать с нашей земли. Потом, когда победим, будем оплакивать павших, скорбеть и плакать. А сейчас нельзя. Нельзя. Помощь твоя нужна. Иволга склонилась, потянула на себя, заставляя посмотреть в лицо, обняла. Вольга вцепилась ей в плечи, вглядывалась: — Как жить, матушка? Дышать не могу без него. Все опостылело. Вокруг только трусы и предатели. Кому верить? Молва о Петтире песни поет, а ведь это он убил моего… — и тут сорвалась, не могла она еще имя мужа произносить, будто ножом в сердце. — Не он. Ворон это с Тома были, а не Петтир. Петтир не виноват. Спасать его надо. Уводить вместе с принцессой. Там в замке пропадет. И верить ему там некому, кроме служанки. — Матушка, ты все знаешь, скажи, почему тогда все говорят, что Петтир его сжег, — Вольга все цеплялась за богиню. Все не важно ей стало со смертью мужа. Все обратилось в пепел. Зачем ей Север, жизнь, земли, деньги, если не будет рядом с ней больше… — Перекладывают общую вину на него. Они же тоже там были и ничего не сделали. Не поднялись общим строем, не закрыли собой. С места не сдвинулись. Только Петтир у них во всем виноват. А сами ходят на поклон к Ворону, руку ему целуют, хвостами метут, вместо того, чтобы скинуть тварь с трона, — говорила Иволга очень спокойно, ровно, все гладила по волосам. — Что я могу? Что я могу? — безнадежно шептала Вольга, чувствуя, как ее затапливает бессилие и отчаяние. — Я тебя научу. Ты главное меня слушай. И мне верь. Никому не говори, что я к тебе приходила. И никому не рассказывай и не показывай, что делать будешь. Тебе главное, сейчас успеть до родов. Времени у Петтира совсем мало осталось. Не дотянет он до весны. А если он сгинет, то, считай, и Север вместе с ним. Вольга закивала, судорожно вытирая слезы с лица, сглатывая и стараясь дышать ровно. И все равно в груди теснились рыдания. Надежда не дарила облегчение и силы, а только терзала, рвала и так измученную душу. Только вера Иволге не давала сдаться. Да нерожденный ребенок, который заставлял жить. — Слушай меня, милая, да запоминай. И Вольга слушала. Приняла, как великую святыню, браслет сплетенный из тонких, молодых веточек, с набухшими почками. — Надевай его только когда работать будешь. В остальное время прячь и никому не показывай… Долго рассматривала камешки. Глазастые такие, теплые, как живые. — Их в огонь, а как увидишь, что зашевелились, отправляй их на поиски Петтира. — Как пойму, что нашли они его? И как найдут-то? — не верилось Вольге, что получится. Слышала она в детстве сказки о каменных ящерках. Да вот только это все оставалось побасенками для детей. — Сама увидишь, как найдут. Расскажут. — И что дальше? — А дальше уже не твоя забота. Главное занимайся ими. Им нужен домашний очаг, нужна хозяйка. Сделают свое дело, тебе достанутся. Будут служить верой и правдой. Вели капитану, через которого связь с повстанцами держишь, найти Мару. С восточной границы она. Пусть найдет и приведет к тебе. А ты ее ко мне. — Матушка… — Вольга, не справишься, быть еще большей беде, чем сейчас. — Матушка, нет у меня сил. Плохо мне. Он умер, и я будто с ним умерла. Пусть другие. Пусть этот капитан, пусто кто-то другой. Вольга и правда не могла. Ей хотелось оставаться в своем трауре. Чтобы никто не трогал ее и не заставлял выходить из горя и боли. Зачем ей жизнь без него? И так она много сделала. Открыла двери Белой пустоши для мятежников, поделилась с ними припасами, дала лекаря, снадобья, оружие. Оставьте теперь ее скорбеть об умершем супруге. — Сколько таких, как ты? И сколько еще будет? Неужели хочешь, чтобы еще кто-то из жен так же выл? Чтобы дети никогда не видели своих отцов? Чтобы не возвращались мужчины домой? — По лицу Иволги скатывались крупные янтарные слезинки, остро пахнущие смолой. — Решай. Я постараюсь найти другую женщину. Но только у тебя есть положение и ресурсы для реальной помощи. Только у тебя есть солдаты, есть амбары, полные запасов, есть лошади, есть деньги. И есть сила. — Покажи мне его, — попросила Вольга, будто и не слышала, что ей говорила Иволга. Древесный идол заскрипел, словно выпуская из себя образ мужчины. Полупрозрачный. С темными волосами, светящимися покоем глазами и нежной улыбкой. — Родная, не плачь. Вольга рванулась к нему. Попыталась схватить ладонями и только провалилась руками в пустоту. Нельзя дотронуться, нельзя ощутить тепло и запах. Завыла, упала на колени, так и продолжая тянуть к нему руки: — Не могу! Не могу без тебя! Как мне теперь жить, — выла и выла, не в силах оторвать взгляд от любимого лица. Понимая, что это последний раз, когда она его видит, когда она слышит его. И больше никогда… — Живи, — говорил и улыбался. С мукой, с болью, но улыбался, — а я тебя ждать буду. Ты мне потом все расскажешь. И как Петтиру помогла, и как сына вырастила, и как жену ему выбрала, и как внуков нянчила. Расскажешь. И никогда уже не расстанемся. А сейчас живи. — Не могу! — Вольга не могла оторвать взгляд от полупрозрачного лица. Слезы текли сплошным потоком, пропитывая траурное платье. — Тогда я зря погиб, — грустно проговорил образ, спуская совсем низко, к жене. — Зря? — она замерла кончиками пальцев над его лицом. Чувствуя, как это больно, что не может дотронуться. — Искупи мою смерть, — попросил, — отомсти за меня Ворону и лордам, потом вырасти сына, позаботься о Белой пустоши. — А Петтир? — Петтир… с Петтира другой спрос. — Тебе было больно? — спросила и зажал себе рот кулаком. Страшно услышать, что да, было. Что умер в невыносимой муке. Страшно жить потом, зная, как страдал перед смертью. — Не было. Я вдохнул и больше не выдохнул. Не было больно, родная. Все случилось мгновенно, — он обнимал ее, а Вольга не чувствовала тяжести его рук, его запаха, его тепла. Всего того, что было таким привычным, родным, любимым. И выла в голос от этого. — Согласна, — выдавила сквозь рыдания, — согласна я, матушка! Призрак коснулся губами лба Вольги, она взмахнула руками, в отчаянном порыве поймать, прижать к себе, но он уже растворился. Осталась Вольга в часовеньке одна. В страшной, давящей тишине, в блеклом, неверном свете свечей. Перед деревянным, застывшим идолом. С камешками и браслетом. С болью, что разрывала нутро, вгрызалась в душу, вырывала сердце.