Сегодня

Сегодня Бьёрг слишком придирчив к себе. Он стоит у зеркала уже битый час, пытаясь феном и пудрой уложить только вчера подстриженные у парикмахера волосы. Крутит головой, косит глаза на своё отражение, и ему всё кажется, будто что-то не так. Будто кожа его бледновата, будто воротник делает шею короче, будто нос его какой-то не такой, будто... будто... Он выдыхает, пытаясь усмирить быстро бьющееся сердце. Мочит руки в ледяной воде и подносит остывшие ладони к горящим щекам. "Я краснею только потому что здесь жарко. Ничего более," — думает он про себя, хотя понимает, что собственный мозг, который активно сопротивляется очевидной лжи, переубедить невозможно. И это его бесит. Стокгольм раздражённо откидывает в сторону гребешок и баллончик лака, когда наконец-то расправляется с этим дурацким коротким локоном, что кудряшкой выбивается из практически идеальной причёски, смешно топорщась почти на самой макушке. Он оглядывает себя последний раз. Отряхивает рукава, расправляет складки одежды, смахивает с плеч видимые только ему одному пылинки. Выпрямляет затекшую от долгого стояния спину и хрустит суставами. Сначала шея, затем по очереди каждый палец, ступни, и в самом конце — позвоночник. Странная привычка, но очень уж расслабляющая. Бьёрг легонько похлопывает себя по лицу. Сам не до конца понимает, зачем, но всё равно продолжает свой странный ритуал, пока его телефон неожиданно громко не оповещает о новом сообщении. Стокгольм спешит разблокировать экран, но мобильный выскользает из мокрых рук и летит на кафель ванны. Бьёрг резко, на автомате опускается за ним и тут же неловко падает, немного не расчитав размер собственного тела и площадь небольшой ванной комнаты. Цепляется за полотенце в попытке удержаться, но крючки, весьма хлипко приклеенные к стене, срываются, и Бьёрг грохается на пол с недовольным шипением. А когда он, подтянув длинные конечности, поднимается, то случайно бьётся головой о стеклянную полочку, с которой летит всякая мелочь: та самая пудра для волос, которая рассыпается белым порошком, несколько невидимок, расчёска, баночка крема и стакан с зубной щёткой. — Да чтоб тебя! — ругается Стокгольм, потирая ушибленную голову. Почти в сантиметре от пола он успевает поймать тёмный флакон любимого парфюма, подаренного ему когда-то Вэйно, и смотрит на него сейчас, как на уцелевшее в страшном пожаре сокровище. Телефон, покрытый царапинами по всему защитному экрану, напоминает о себе ещё парой сигналов, и Бьёрг наконец-то отвлекается от разглядывания бликов, играющих на стекле духов. (19:23) Привет! Ну что, мы идём? (19:25) Бьёрг, ты тут? (19:26) Бьёрг? Три сообщения от Вэйно. Катастрофа. И без того взбудораженный, Стокгольм чувствует себя последним идиотом на этой планете, проигнорировав Хельсинки. И пусть это получилось совершенно случайно и не по его вине, пусть с момента последнего сообщения прошла всего лишь неполная минута, у Бьёрга пробегает мерзкий холодок по икрам. Он судорожно снимает блокировку, и его руки подрагивают, когда он набирает ответ. (19:27) Прости, пожалуйста, что не сразу написал. У меня тут случился небольшой форс-мажор (19:28) Да, конечно идём. Ты где сейчас? "Отправить". Теперь успокоиться ему не помогут даже специальные дыхательные упражнения. Кровь прилила к затылку, отчего в ушах слегка зазвенело. Бьёрг одновременно и ждет нового уведомления, и боится прикасаться к экрану. Но когда видит возле контакта Вэйно это жуткое "печатает...", открывает чат, внутренне холодея. (19:29) Только-только оделся, сейчас буду выходить. С тобой всё нормально? Может, тебе лучше будет остаться дома? Остаться дома? Ну уж нет, сегодня он не останется дома ни под каким предлогом. Даже если бы ему угрожали чем-нибудь страшным, он всё равно переступил бы его чёртов порог. Всё ли с ним нормально? Стокгольм нервно смеётся, вспоминая, как за завтраком он насыпал в кружку семь ложек растворимого кофе, пока буравил взглядом отполированную до блеска столешницу, потому что настолько загрузился собственными переживаниями, что на минуту ввёл сам себя в подобие транса. И нет, с ним вообще ничего не нормально. Но, естественно, Бьёрг не хочет признаться себе в очевидном — он волнуется. Ужасно волнуется. И Вэйно он этого не скажет, а потому пальцами Стокгольм отбивает на клавиатуре: (19:29) Всё отлично, не переживай. Я уже выбегаю, скоро встретимся. Ему незамедлительно прилетает "Хорошо, жду." И Бьёрг, у которого всё с самого утра пошло наперекосяк, готов взвыть от понимания того, что у него есть максимум три минуты, чтобы привести себя в порядок. Пару взмахов расчёской, и от бывшей укладки не остаётся и следа. Зато его волосы хотя бы выглядят прилично, бесячий локон спрятан — и на том спасибо. Бьёрг не забывает надушиться. Наносит аромат на шею и запястья, балдея от восхитительных ноток сосны и белого кедра. Он оставляет беспорядок в ванне, обещая себе убраться как-нибудь потом, и вылетает в коридор, по пути врезавшись в дверной косяк. Срывает с вешалки пиджак, переворачивает небольшой выдвижной ящичек в поисках ключей и буквально выпрыгивает за дверь, не забыв запереть её. Когда же Бьёрг спускается по лестнице, чудом не запутавшись в ногах, он ощупывает карманы, чтобы убедиться, что ничего нужного не оставил дома. Но когда под руку не попадается самая важная, самая значимая для него сейчас вещь, на несколько секунд у Стокгольма перед глазами всё темнеет и плывёт, а затем будто вспышка бьёт своим ярким светом по внутренней стороне черепа, и Бьёрг несётся обратно, переступая через две ступеньки. Он вслух проклинает себя за ужасную глупость, когда выискивает припрятанную в своей спальне коробочку благородного тёмно-зелёного цвета. Аккуратно, едва дыша, раскрывает её и замирает, разглядывая наполированное кольцо из белого золота, что абсолютно точно подойдёт по размеру его дорогому Вэйно. Он в этом уверен. Бьёрг прикрывает глаза, тяжело сглатывает и еле слышно шепчет: — Сегодня. Он захлопывает деревянный футляр и проводит самыми кончиками пальцев по тонкой резьбе. Ландыши. Бьёрг заказал вырезать на футляре ландыши. Он бережно перекладывает кольцо во внутренний, специально пришитый к пиджаку ради сегодняшнего события, кармашек. Приятное ощущение тяжести удивительно отрезвляет Бьёрга, и у него словно открывается второе дыхание. Непонятно откуда взявшиеся силы разливаются по телу, и в следующий миг Стокгольм уже стоит в подъезде, перепроверяя, закрылась ли дверь. В мгновение ока он оказывается на улице. Его, разгорячённого суетой, ласкает свежий, по-весеннему прохладный ветер. С моря доносится дурманящий запах солёной воды, и все дурные мысли исчезают, уступая место только чему-то радостному, чему-то, что сладко тянет в районе груди, чему-то, что окрашивает уши в яркий алый цвет и заставляет Стокгольм ускорить шаг, почти переходя на бег. Он не замечает людей вокруг себя. Их речь пуста и неинтересна, их улыбки, смех и слёзы — сущие пустяки. Для него лица — размытые пятна, не стоящие и капельки внимания. Потому что важнее их всех вместе взятых только один силуэт на углу улицы. Высокая и стройная фигура, которую Бьёрг узнает из тысяч и миллионов похожих. Его Вэйно. Идёт навстречу неспешно, прогулочным шагом. Даже не идёт — плывёт. Каждое движение уверенно и по-своему пластично, никакой суматохи. Хельсинки сам как ветер, как лёгкий бриз. Почти такой же воздушный, тихий, манящий. Бьёрг пробегает последние метры между ними и бросается к Вэйно, чуть не сшибая того с ног под удивлённое "ох". Крепко обнимает Хельсинки за талию и устраивает голову ему на плече. — Я так рад... — он прерывается, чтобы отдышаться, — ...тебя видеть. Вэйно тихо посмеивается, обнимая в ответ. Гладит вздымающуюся спину, прикрывает веки от приятного ощущения жара живого тела. Делает неполный шаг назад, удерживая потихоньку наваливающегося на него Бьёрга. — Я тебя тоже, rakkaani*. Они стоят так какое-то время, негромко переговариваясь, переплетая пальцы, шепча что-то друг другу. Мимо них проходят люди. Некоторые с умилением оборачиваются, действуя на нервы Бьёрга и вызывая улыбку у Вэйно. Стокгольм ловит себя на мысли, что если бы не многочисленные прохожие, то он мог бы хоть целую вечность провести с Хельсинки здесь, прямо посреди тротуара. — Бьёрг, — сквозь дымку мечтаний зовёт его Вэйно. — Мм? Хельсинки касается его скулы сухими губами. — Пойдём гулять, а то мы с тобой здесь вместе окоченеем. И Бьёрг не может сопротивляться ни единому его желанию. Не сегодня уж точно. Поэтому он нехотя отстраняется, хотя идея вот так вот вдвоём застыть ледышками его даже прельщает. Вэйно берёт его под руку и неспешно ведёт по улице, ловко маневрируя между горожанами и туристами. Обычно немногословный Вэйно сейчас без умолку болтает, желая во всех подробностях пересказать Бьёргу события тех нескольких недель, что они провели порознь. Он выговаривает всё: где был, кого видел, что узнал, с кем говорил. И серьёзному, не заинтересованному так сильно больше ни в чьей компании, кроме Хельсинки, Бьёргу действительно нравится слушать, спрашивать, уточнять. Но ещё больше ему нравится смотреть, как Вэйно с почти детским восхищением останавливается на ходу в самый пик своей речи и жестикулирует на манер каких-нибудь итальянцев, что ему, вечно спокойному, как айсберг в океане, ну точно не свойственно. И это немного, совсем чуть-чуть тешит самолюбие Бьёрга, потому что только с ним, исключительно с ним Хельсинки может себе позволить быть таким открытым. А Вэйно не может не заметить, что сегодня Бьёрг другой. Слишком молчаливый и более тактильный, чем обычно. Старается при любой возможности прислониться к плечу или коротко буркнуть что-то на родном шведском в шею. И взгляд его необычный. Серьёзный, задумчивый. Словно должно произойти что-то, о чём Вэйно не догадывается. Он хочет избавиться от тревожных мыслей, расползающихся внутри гадкими змеёнышами, а потому просто игнорирует всё то, что его напрягает. Вечер постепенно густеет, ощущается в воздухе весенним морозом. Стокгольм кутается в тёплый пиджак, прячет руки в карманы, но на вопрос: "Тебе холодно?" упорно мотает головой. Он украдкой проверяет время, чтобы не упустить тот самый момент. Постоянно считает минуты, мысленно повторяет заранее приготовленную и выученную ещё три дня назад речь, и как-то слишком уходит в свои мысли, когда слышит то ли слегка обиженное, то ли насмешливое: — В каких облаках ты витаешь? Вэйно смотрит на него, вскинув бровь. К Бьёргу возвращаются то волнение, которое преследовало его дома, и непонятная глупая робость. Стокгольм судорожно старается придумать как можно более убедительный ответ. — Облака? Ах да, облака... — но он не может вспомнить и двух слов, сказанных Хельсинки за последние... четверть часа? Это провал. Полный. И Бьёрг готовит себя к худшему. Уже было открывает рот, но Вэйно его опережает: — С тобой сегодня явно что-то не так. Бьёрг. Ты точно не хочешь ничего мне сказать? — Хельсинки вопреки ожиданиям, не злится, он искренне беспокоится, отчего Стокгольму становится ещё хуже. Ему с трудом даётся вынести испытующий взгляд синих глаз. Тяжело сглотнув, Бьёрг наводит порядок в голове и даёт себе главную установку — не оплошаться ещё больше. — Пожалуйста, прости, — он устало щипает себя за переносицу, — Я сам не знаю, что со мной и... — Это связано с твоим форс-мажором дома? — перебивает его Хельсинки. — Э... да, частично. Но давай не будем об этом? Я обещаю, что теперь и звука от тебя не пропущу. Вэйно ещё раз уточняет, всё ли хорошо, но услышав удовлетворительный ответ, расслабляется, и они продолжают прогулку, вскоре совсем забыв про эту маленькую сценку недопонимания. Бьёрг не может объяснить себе сегодняшний внезапный прилив нежности к Вэйно. Но он не сопротивляется своим желаниям касаться его или как можно чаще любоваться, задерживая взгляд на всяких мелочах. Ему кажется, что Вэйно светится — вообще всегда так казалось, сколько они знали друг друга. Только свет его никогда не был тёплым или ласковым, напротив — Вэйно серебрился только что выпавшим снегом, переливался перламутром жемчуга или поблёскивал утренним инеем. Однажды Копенгаген назвал его Каем, тем мальчиком из сказки Андерсена. Тогда Бьёргу это не понравилось. Ну какой же Хельсинки Кай? Он Вэйно, единственный такой Вэйно на всём свете. Особенный, ни на кого не похожий. И сердце у него совсем не ледяное, уж Бьёрг-то знает. Ни Вэйно, ни Бьёрг не могут точно сказать, сколько они уже прошли и где вообще побывали, потому что, занятые друг другом, они двигались больше по инерции. Ноги сами несли их по знакомым переулкам, мимо горящих фонарей, вдоль по улицам. Останавливаются мужчины только на Сенатской площади, прямо перед Собором Святого Николая, что великолепной постройкой украшает весь тот район, с любой точки которого можно увидеть его главы. Город подсвечивается последними лучами солнца. Они уже не греют, но зато добавляют в атмосферу всегда прохладного побережья хотя бы видимость тепла и какого-то особого уюта. "И всё-таки вечерний Хельсинки прекрасен," — Бьёрг убеждается в этом из года в год. Когда время уже близится к половине десятого вечера, и солнце закатывается к горизонту, вся небесная высь взрывается ядерным оранжевым цветом, а облака горят жёлтым пламенем. Обжигающая палитра нависает над городом. Она — последняя вспышка этого дня, чарующая и совсем капельку пугающая. Поразительный контраст с тускловатой, будто написанной акварелью на плотной бумаге, страной. — Ты только посмотри, какое небо, — Хельсинки с придыханием поднимает голову, словно ловя приоткрытыми губами яркие краски, что путаются в мягкости подсвеченных облаков. А Бьёрг замирает, не в силах отвести от Вэйно глаз. Он любуется разноцветными отблесками огненного неба на холодной платине волос, обводит взглядом действительно замечательный профиль, который своей красотой достоин кисти самого талантливого художника, замечает ярко-голубую венку под тонкой, почти прозрачной кожей на виске. И когда Хельсинки обращает внимание на ступор Стокгольма, то оборачивается к нему. — Бьёрг? Что-то не так? Но Бьёрг не может ответить. Хочет, а не может. Во рту сухо настолько, что язык прилипает к нёбу, и когда Стокгольм открывает рот, у него получается только прохрипеть что-то невнятное. Не сумев выдавить из себя и пары слов, он отрицательно мотает головой. Встревоженный Вэйно хмурится. — Тебе нехорошо? Бьёрг ненавидит себя в этот момент, а потому изо всех сил пытается собраться. Из сотен хаотичных мыслей он хватается за одну-единственную, являющуюся очевидной люжью. — Вэйно, я понимаю, что сегодня веду себя... странно, но всё правда хорошо. Не переживай. Хельсинки хоть и не верит ему до конца, но всё равно облегчённо улыбается, да так искренне, что сердце Стокгольма заходится в груди, как сумасшедшее. — Я рад, — тихо говорит Вэйно. Он отводит взгляд немного вбок и прыскает, не сумев сдержать улыбку. Бьёрг теряется, разворачивается туда, куда по его мнению смотрит Хельсинки, но не находит ничего и никого позади себя. — Да нет же, — посмеивается Вэйно, — У тебя вот здесь. И Хельсинки показывает на себе — тычет рядом с макушкой, и до Стокгольма доходит. Тот самый локон. "Чёрт!" — Бьёрг сжимает зубы так сильно, что слышится скрип. Стыд, смешанный со злобой, заставляет его фыркнуть и опустить голову. Но Вэйно, похоже, вообще не видит проблемы. Он только лишь ласково хмыкает на такую мелочь. — Да ладно тебе, это выглядит очень даже прелестно, — глаза его светятся какой-то доброй хитрецой, — Дай-ка я поправлю, — и он тянется к непослушному вихру. А когда Бьёрга касаются холодные, но по-особенному ласковые руки, весь его мир переворачивается с ног на голову. Он не чувствует под собой землю, только лишь непонятную невесомость, такую приятную и ни с чем не сравнимую. И Стокгольм понимает — вот он, момент. В его душе развели вакханалию остатки шипящего страха и чистейшее, вобравшее в себя всё самое светлое, что только есть внутри Бьёрга, желание. Он мягко перехватывает запястье Вэйно, опускает его на уровень груди, и накрывает второй рукой в попытке хотя бы немного согреть. И в глаза ему смотрит не отрываясь, тонет в их синей ледяной глубине, в драгоценном сапфировом сиянии. Он говорит, но не слышит сам себя. Дышит, но его лёгкие по-прежнему болят, будто их крепко сжимают рёбра. Он знает, что на улице похолодало, но Бьёргу так душно и жарко, словно его окунули в расплавленный металл. И вдруг те оковы, что тяжёлым грузом задавливали Бьёрга, в один миг исчезли. Расстегнулись их литые замки, упали к ногам гремящие цепи, и Стокгольм наконец-то обрёл власть над собственным телом и разумом. Не может он больше терпеть, не позволяет сам себе бесконечно оттягивать то, к чему так долго готовился. Бьёрг начисто забывает о заученной речи, и поэтому он, мягко оглаживая тыльную сторону ладони Хельсинки, как можно спокойнее начинает: — Мin kära och älskade Veino*. Знаешь, мне тяжело подобрать слова, но я обязан тебя спросить... Всё. Стокгольму кажется, что он стоит на краю пропасти. Страшно делать шаг назад, вперёд — ещё страшнее. Он задерживает дыхание и жмурится, прямо как ребёнок перед прыжком в глубокое озеро с большой высоты. Отпускает Хельсинки, но не перестаёт любоваться его слегка недоуменным, оттого ещё более миловидным лицом. Выуживает из внутреннего кармана футляр, уместив его в руке так, чтобы Вэйно было труднее разглядеть тёмно-зелёное дерево. Окаменевшие, будто свинцом налитые, мышцы гудят, когда Бьёрг, который до этого стоял, вытянувшись струной, как можно плавнее опускается на колено. Теперь вокруг них не существует мира: ни людей, ни закатного неба, ни величественного собора, гордо возвышающегося над всей площадью, ни восторженных взглядов, ни криков чаек где-то в вышине. Ничего. Только они и есть друг для друга. Они и эти самые горячие, самые чувственные слова, выжженные клеймом в сознании. — ... согласишься ли ты выйти за меня, Вэйно? Для Бьёрга рушится само время. Он не понимает, как доля секунды может ощущаться бесконечностью, загнанной в петлю. Не понимает, почему вдруг стал видеть любое малейшее движение словно через замедленную съёмку. И он точно не понимает, что происходит, когда глухо, даже отдалённо слышит заветное: "Да". Прямо как удар под дых. Удар точный, ожидаемо-неожиданный. Сильный, выбивающий остатки воздуха из груди. Первые мгновения Стокгольм не верит своим ушам. Он считает, что подсознание просто играется с ним, подкидывает слуховые галлюцинации. Но когда он медленно моргает, возвращая ясность зрению, и, пускай не до конца, приходит в себя, то у него получается рассмотреть реакцию Хельсинки. Густо покрасневший Вэйно прикрывает ладонями рот от шока, будучи не в силах сказать что-то ещё. Он только коротко кивает, как заведённая кукла, и смотрит прямо в глаза Бьёрга. А сам сияет ярчайшей звездой. Стокгольм чувствует такое невероятное облегчение, что даже не замечает, как резво подскакивает, кидаясь Хельсинки на шею. Он в иссутплении целует его в щёки, губы, в виски, в лоб. Слышит неловкое бормотание, в котором может разобрать только бесконечно повторяющееся: "samaa mieltä... samaa mieltä... samaa mieltä...*" И сам что-то шепчет, что-то очень радостное. Гладит белые волосы, прижимает Вэйно к себе с трепетом, будто боится отпустить. И не может поверить в собственное счастье. Когда первая минута безудержного восторга проходит, Бьёрг отступает назад, чтобы взять левую руку Вэйно и наконец надеть на безымянный палец кольцо. Такое же холодно мерцающее, как и его нынешний обладатель. Хельсинки вертит рукой, привыкая к виду украшения на ней. Когда к Вэйно возвращается дар речи, он севшим от волнения голосом спрашивает: — Вот из-за чего ты весь вечер такой задумчивый ходил? Бьёрг нервно смеётся. — Задумчивый? Вэйно, да я сейчас в обморок упаду, — у него действительно всё ещё немного плывёт голова, и очень кстати притиснувшийся к груди Хельсинки помогает ему крепко стоять на ногах. — Ну уж нет, я тебя откачаю, дорогой. Они долго стоят так, еле заметно раскачиваясь из стороны в сторону. И им обоим хорошо. Просто хорошо. Не нужно других слов — всё равно окажутся бесполезными. Потому что существует некоторые вещи, которые, как ни старайся, не опишешь человеческим языком. И даже солнце, будто не смея больше смущать Вэйно и Бьёрга, окончательно скрывается за горизонтом.