Убить и подчиниться

Эта кожа под губами была настолько нежной и сладкой, что от неё не хотелось отрываться от неё, только расцеловывать, оставляя все больше и больше следов, которые так красиво смотрелись на этом изнывающем от желания теле, что послушно выгибалось от ласк юноши, прося большего. Эта мольба, что слетела с зацелованных губ, была так приятна, ласкала уши Сюэ Яна так же, как и пальцы принца до этого. Как же он любил, когда его умоляли, а он... не выполнял. Усмехнувшись, Чэнмей посмотрел прямо в глаза принца и начал медленно, поцелуями, спускаться ниже, пока пальцы уже во всю растягивали его высочество, начиная медленные, дразнящие движение. Он оставлял следы везде. На плечах, на груди, на торсе, чередуя их укусами-метками, что ещё долго будут напоминать принцу об этой ночи. Изнывающая, жаждущая внимания плоть принца оказалась прямо перед глазами заклинателя, отчего ему захотелось попробовать её на вкус, но ещё больше хотелось подразнить итак раскаленого мальчишку, чтобы он не только метался, но просто сгорал от страсти, чтобы ни одной мысли у него не осталось. А эгоистичная часть Сюэ Яна тихо нашептывала, чтобы тот сделал так, что это прекрасное сокровище под ним принадлежало только ему, думало только о нем, не смея выбрать кого-то ещё. Он оставил лишь лёгкий, дразнящий поцелуй на сочащейся от возбуждения головке. Оставил сильный укус на внутренней части бедра, поглядывая при этом из под полуопущенных ресниц на своего принца, будто змей искуситель довольно смотрит на то, как развратил кого-то на грех. — Думаю ты готов. Чэнмей, вновь чуть подразнив, аккуратно достал пальцы. Сдерживаться сил почти не было. Закинув одну ногу принца на свое плечо и оставив под коленкой ещё одну метку, юноша приставил свой уже практически до боли горящий от возбуждения член к входу его высочества. Он входил медленно, с трудом сдерживаясь, вот только, стоило ему войти полностью, ощутить эти сжимающие его мягкие горячие стенки, что будто засасывали его, Чэнмей не сдержался. Положив руки на чужие бедра, сжав их с силой, он начал движения. Грубые, быстрые, с такими пошлыми шлепками. Но даже так он немного сдерживался, давая юноше, что метался под ним, чуть привыкнуть, чтобы потом нависнуть на ним, и, впиваясь в сладкие губы, сорваться на действительно бешеный и грубый ритм.