Боясь причинить себе боль, я делаю раны глубже

      Ты вжалась с силой в стену, почти обнявшись с ножкой стола и прижимаешь к груди телефон. Горло, словно на нем сжались чужие руки, дышит через раз. Глаза мутные от еще непролитых слез, пытаются зацепиться за что-то, но абсолютно не могут сфокусироваться. Маленькая фигурка скрутилась в жалкий комочек и раскачивается из стороны в сторону, елозя по стене.       «Почему? Почему? Почему?! Разве я что-то сказала не так? Я же только встала. Только пожелала доброе утро, не обратила внимание на маленькую, едва заметную жалобу. Я так устала от этого. Я знала, что это бесполезно, что они не смогут от этого избавиться. А очередная попытка не принесет успеха. Я знала, поэтому и не отреагировала. Сказала простое «угу». Я виновата?».       В списке звонков светится огромная цифра в 346 непринятых. Пыталась дозвониться, поговорить, но когда приняли — горло сдавило и не выходило ничего, кроме нелепых оправданий, на подобие:       — Хотела поговорить.       Жалкая. Ничтожная. Дура.       Зубы вцепляются в руку, едва заметно прикусывая. Нельзя приносить видимые увечья.       Почему-то так больно. Перед глазами все плывет, руки и все тело скручивает, а сердце отбивает бешеный ритм.       Успокойся.       Успокойся!       Успокойся я сказала!       Мысленно отвешиваешь своей слабой, безвольной половинке смачную затрещину и начинаешь избивать ее, кричать на нее.       «Заткнись! Заткнись! Заткнись! Все бесполезно! Какого черта ты тут ревешь?»       Но уже проверенный способ не работает. Из горла вырываются судорожные, короткие вдохи-выдохи, чтобы только не дать задохнуться. Отвлечься. Отвлечься. Отвлечься. Тебе нужно еще идти обувь мыть. Начинаешь биться затылком об стену. С такой силой, что начинают отвечать соседи сверху.       «Что ж ты никак не успокаиваешься…».       Боль становится почти нестерпимой. Ты ревешь, задыхаешься от давления в горле, головной боли и не вышедшего крика. Тебе плохо. Встаешь на ноги, пошатываясь, пытаешься дойти до столешницы. Открываешь приборы и хватаешь самый острый нож, прикладываешь к руке и едва-проводишь, а после, получив только красную полоску, обнимаешь его и падаешь в центр кухни и беззвучно кричишь.       «Слабая дура! Даже не можешь покончить с собой! Боли боишься. Физической!».       И от этого только больнее. Вспоминаешь все, что было. Вообще все дерьмо. И первую попытку с таблетками, и те тупые их оправдания после. И те больные твоему сердцу слова, что…       «Лучше бы шоколадку купила. Я бы точно успокоилась».       Отвратительно. Мерзко. Ненавижу себя.       «Почему я не могу ненавидеть их?! Ведь именно они сделали больно. Почему вся ненависть обращена именно ко мне?»       И последующие разы…       И следующие…       И недавние…       И сегодняшние…       Беззвучно кричишь на полу, заходишься в агонии не выкрикиваемых слов, пробираешься пальцами под футболки, к лопаткам и с силой проводишь. С губ не срывается даже стон. Хочется кричать так, чтобы сорвать горло. Долго, сжимаясь в три погибели, выталкивая из легких последний воздух. Но ты живешь в многоквартирном доме с тонкими стенами. Нельзя. Нельзя кричать.       Больно.       Но недостаточно.       Рядом ходят кот с собакой, просто проходят мимо, даже не подойдут понюхать, что с тобой.       Бесполезная.       Ненужная.       И новая волна. Сжимаешь до скрежета зубы, упираешься лбом в пол и тихо-тихо скулишь. Никто не должен услышать.       Ненадолго тебя отпускает.       Вторая половина, понимая, что кнут не помогает, пытается успокоить, но только не сейчас. Она не может успокоиться. Ничего не помогает.       Облокотившись на стол, держа нож в руках, поворачиваешь кучкой по направлению к себе и силой, быстро и резко бьешь в правый бок. Хватаешь ртом воздух. Неожиданно сильная боль выбивает ненадолго из колеи, и ты радуешься.       «Дура, чему ты радуешься?»       «Можно попробовать в следующий раз взять маленький ножик и ударить лезвием. Попробовать, так сказать».       Судорожный смех вырывается из подрагивающего тела, но истерика и не думает уходить, наваливаясь с новой силой, даже не давая отдохнуть.       Ты бежишь к своему дивану, падаешь на него лицом и пытаешься задохнуться в подушке.       Глупо.       И снова тело хочет жить, когда разум и душа умирают.       Руки панически сжимают покрывало, тело бьется в судорогах а рот продолжает беззвучно кричать, все чаще и чаще срываясь на тихое:       — Я не хочу. Пожалуйста. Заберите меня отсюда. Пожалуйста. Из города. Из мира. Из реальности. Пожалуйста. Пожалуйста. Я не хочу. Не хочу….       Длинные предложения не могут больше выходить, превращаясь в слитный поток «не хочу», подразумевая «не хочу жить».       «Я не хочу жить. Я каждый день выхожу из дома с мыслью: пусть собьет машина, пусть свалится арматура, пусть зарежет маньяк. Я даже хожу уже много лет по самому темному пути до дома, где уже было убийство. Пожалуйста. Я не хочу».       Мысли скачут по воспоминаниям с невероятной скоростью. Одно, другое, третье. И вновь все сводится к ненависти. К самой себе.       «Слабая! Мягкая! Дура! Тупая! Почему ты такая? Почему ты такая размазня? Почему не скажешь свое мнение? Почему не скажешь, что чувствуешь?».       «Как будто им есть до меня дело. Даже если скажу, то меня либо заткнут, либо не услышат. Как в прошлый раз. Будут считать зажравшейся. Многие живут хуже меня. У меня же есть дом, еда, одежда и любящие родители. Я просто действительно зажралась».       «У каждого своя боль. Что для одного ерунда…»       «Заткнись! Не говори! Я знаю, но это правда. Невнимательная, эгоистичная, глупая, громкая, самовлюбленная, наглая, тупая… Иуда!»       Вой. Тихий, почти не слышный, но горло напряжено до предела. Ты сжимаешь голову, словно пытаясь ее раздавить, давишь на глаза, а потом хватаешься за горло, с силой сжимая. Вновь нечем дышать. В этот момент ты даже не думаешь, что могут остаться следы от рук.       «Почему я не ты? Почему я не могу высказать свое мнение? Почему я такая слабая? Почему не могу сказать, что думаю, почему я должна подстраиваться под чужое настроение и контролировать каждое слово в собственной семье? Почему скандал о моем отвратительном характере и поведении может возникнуть даже от невинной шутки? Почему? Почему? Почему?!»       Тело все еще хочет жить, когда разум осознанно пытается причинить боль через удушение и царапание ногтями, которые сгрызены напрочь. Мало-мало-мало.       Вскакиваешь и хватаешься за канцелярский нож, задираешь шорты и проводишь по бедру, как можно выше, чтобы было незаметно. Сначала чуть-чуть, а после сильнее и сильнее, пока не выступает маленькая капелька крови. В отчаянии бросаешь нож на место и не можешь остановить слезы. Больно. Даже покончить с собой не можешь. Страшно. Словно жить не страшнее. Не страшно. Жить — больно. Ты видишь смерть как покой и отдых, но это неправильно. Ты понимаешь это, но ничего не можешь с собой сделать.       Нужно что-то сделать, что-то совершить с собой, пока разум окончательно не раскололся и ты не ушел глотать таблетки как в прошлый раз.       Ха.       А было весело. Тело было такое слабое, так тянуло спать, что ты не мог даже дойти до кровати, ложась прямо в коридоре и засыпая на пару часов. Потом встал, дошел до дивана, опять уснул. А потом пришли они и заставили пить много воды с марганцовкой.       Ты хватаешь стеклянную банку из-под кофе и бьешь по руке. Страшно наносить самой себе удары, поэтому отворачиваешься и бьешь ею по этому месту по холодильнику, по шкафу. Шипишь сквозь боль и понимаешь, что…       — Черт, больно. — Голос дрожит, но, кажется, тебя начинает отпускать. Мозг все еще не может ни о чем думать, кроме единственной мысли: «Я хочу умереть», но ты уже можешь ровно дышать и тебя не трясет. Ты все еще чувствуешь себя последней ублюдком и самым худшим ребенком, самой большой тварью, которая недостойна жизни, которая, как тебе кажется, лучше бы и не рождалась, и если бы ты умер, то мало кто горевал слишком долго.       Ты отвлекаешь себя мыслями об унижении себя, как напишешь страничку в своем дневнике, который из-за страха быть пойманным заполняешь раз в год, иногда позволяешь парочке слезинок стечь по лицу, а после возвращаешься к любимой практике — пинками загонять ревущую часть себя в клетку.       Ты хватаешь себя за волосы, тащишь в клетку и шипишь себе в лицо угрозы не вылазить никогда, заткнуться и сидеть тихо, не подавая голоса.       И самое страшное, что этот прием работает. Работает до тех пор, пока тебе опять что-то не скажут, отчего чаша терпения станет переполненной и та душевная, раненная половина не выберется вновь, стараясь быть услышанной.       — Я хочу умереть.       «Я хочу жить», — так и не слетают с искусанных губ.