Обещанная песня птички

      Я до сих пор помню дату, которую раньше с гордостью называла днём нашей первой встречи. Лучше сказать, это был не день, а ещё светлый вечер, который мне хотелось провести в умиротворении одиночества, чтобы накопившиеся беспокойные мысли неспешно приняли чёткий образ полностью обдуманного и рассмотренного с обеих сторон заключения. Тогда мне выпала чрезмерно «счастливая» доля вероятности бесконтрольно влюбиться в едва ли не родного человека, на ком до определённого момента висел известный моему окружению ярлык лучшей подруги.        Раньше казалось, будто это невозможно — почувствовать к ней что-то такое волнующее, от чего не беспокоящие раньше бабочки затрепетали бы в глубине нутра с тошнотворной интенсивностью; от чего обыкновенные тренировочные поцелуи («Чтобы потом стыдно не было перед другой девушкой!») обрели бы особенное значение; от чего бы я не смеялась до хрипоты после размышлений об этом всём, а стыдливо прикрывала вспотевшими ладонями горячее лицо с пунцовыми веснушчатыми щеками… И теперь многочисленные просьбы провести ей «бесплатную консультацию для молодой пары от личного семейного психолога» оставляли горький осадок и долгое противное послевкусие от осознания того, как завидую парню моей лучшей подруги — он имеет возможность касаться её без всякого стеснения и бесстыдно целовать, проявляя таким образом страстное влечение или нежные чувства… А не прикрываться очередной тренировкой и заикающимися фразами наподобие «я боюсь, что всё ещё не умею это делать» (хоть я и состояла в отношениях с некоторыми девушками) или «давай попробуем ещё раз». И вообще, парень у неё — полный идиот, раз считает наши с ней поцелуи обыкновенной игрой, не имеющей отношения к измене. Типичное проявление скрытой гомофобии, или ближний круг людей действительно настолько привык к чистоте нашей дружбы с Олесей? Ох, как же они слепы на очевидное…       Пребывая в туманной прострации, я инстинктивно направлялась по выученным во время беззаботных прогулок с виновницей моего беспокойства маршрутам, ведущим к основному месту совместного времяпровождения и интимных, но совсем не имеющих для неё глубокого значения взаимодействий. Утром, под жаркими лучами небесного светила, потрёпанная временем детская площадка с её миниатюрными треснувшими в некоторых местах горками, противно скрипучими каруселями и шаткими качелями выглядит безлюдно и крайне спокойно, но ярко. Будто на миг попадаешь в счастливый отрывок безвозвратно утерянного детства, который позже оскверняешь влажными звуками взрослых поцелуев, хотя тебе всего лишь шестнадцать, недавно ты стала старшеклассницей, а по окончанию летних каникул неминуемо наступает последний учебный год в твоей жизни… В школе.       Но с приближением захода солнца детская площадка становится территорией для приватной вечеринки какой-нибудь подростковой компании или сразу нескольких, ибо бо́льшая часть современных ребят, на моём опыте, не против провести время в шумной группе себе подобных, понимающих трудности последствий гормональной перестройки, неприятные тонкости пубертатного периода, тягу к самовыражению, популярные треки из социальных сетей и актуальные среди молодёжи темы для разговора. Вот и я наткнулась на громкую толпу активных ребят, собравшихся на главном источнике моих размытых детских и свежих воспоминаний. Нелепой искрой мелькнуло собственническое желание крикнуть что-то про эту площадку и нас с Олесей, но мимолётное глупое рвение за пару секунд растворилось в бурном смятении — у меня самой, видимо, пубертатный период ещё не прошёл.       И вот тогда я встретила её.       И сквозь оглушающую музыку, разрывающую чью-то небольшую колонку громкими битами, я уловила едва различимый скрип старых качелей, на которых неприметно расположилась девочка лет четырнадцати с простой русой косой до лопаток. Невинные серые глаза, полные некой печали, изредка вяло наблюдали за нескрываемым весельем активно разговаривающих ровесников, а потом вновь опускали тяжёлый взор на грязный песок под чёрными спортивными кроссовками с неаккуратной сеточкой, неподвижно смотря в пустоту. Оставалось неизвестным, чем конкретно вызван мрачный вид девочки — оглушающей какофонией звуков, суетливо противоречащих друг другу; грязными ругательствами, что ребята частенько выкрикивали в дополнение своей речи, или же в целом несоответствию происходящего с потребностями одиночки?       В моих смутных представлениях приблизительно так олицетворял себя образ человека, не изменяющего общепринятым моральным нормам и консервативным взглядам на окружающую действительность — невзрачно и просто. По крайней мере, на фоне пёстрого разнообразия причёсок и металлического блеска цепей, которыми выделялся каждый второй в незамолкающей компании, девочка выглядела неуместно, словно нелепая грязная клякса на красочной абстрактной живописи. В школе подобные незнакомке особи обычно читали классические нотации о легкомыслии нового поколения, испорченности современной речи и здоровом образе жизни. В чём-то я действительно молчаливо соглашалась с ними, но тихо презирала настойчивое внушение гендерных стереотипов, которые неоднократно фигурировали в основных темах группового обсуждения во главе с теми самыми особями.       «Да ну, мне их и в школе хватает, — мелькнула холодная мысль, подтолкнувшая к уходу с детской площадки, но случайный взгляд вновь обратился к печальной девочке, бесцельно рассматривающей грязно-жёлтые крупицы песка под худыми ступнями. Слабые отголоски неконтролируемой совести ледяными язычками невольно прошлись по внутренностям грудной клетки, от чего сердце противно заныло. — Всю осознанную жизнь отстаивала кричащую позицию о том, что судить по внешности нельзя, а в итоге сама сделала поспешные выводы о незнакомом человеке… Может, и вправду ей нужна помощь? Хотя бы поговорить с ней, ради собственного успокоения… А если окажется той, о ком я предполагала, то уйду, какая мне разница в принципе…»       Иногда казалось, что мной движет синдром спасателя, но подобные догадки не помогали отвернуться от человека с возможными неприятностями, от которого впоследствии я сама необдуманно нагружала себя чужими нерешёнными проблемами, позволяя банальным манипуляциям воздействовать на моё всему подвластное поведение. Но сейчас ситуация не могла обернуться настолько тяжёлыми последствиями, это же простой подросток, наверное, на два года младше меня. Девочка казалась ещё более уязвимой, чем прогибающаяся под любые требования окружающих я.       Но даже когда расстояние между нами стало совсем не значительным, незнакомка не проявила ко мне даже долю своего внимания. Голова всё так же была опущена и русыми локонами выпавшей из косы чёлки занавешивала глаза, явно погружённая в тяжёлые раздумия, а её мрачная хозяйка пребывала в глубокой прострации, как я до прихода в любимое место.       «Может, она вообще уснула?..» — посетило сознание наивное предположение, но нет, как же можно расслабиться в такой шумной обстановке с гремящими на всю улицу широко известными треками? Не зная, как лучше начать диалог, я глупо брякнула:       — Хей… — но в ответ доносилась только оглушающая музыка из колонок, которая, к моему облегчению, уже постепенно затихала. — Хе-е-ей… Девочка?..       — Гм?.. — редкие волосы на её макушке слабо вздрогнули, а голова взметнулась вверх, демонстрируя напряжённое удивление на юном лице. — Это ты меня звала?..       — Э, да… — судорожно сглотнув комок неловкости, ненароком застрявшим в горле, я решила поскорее закончить с не имеющими необходимости разборками. — Я хотела спросить, всё ли у тебя в порядке.       На этот раз повисшее смущающее молчание прерывали лишь ломающиеся голоса подростков, увлечённых беседой о бытовых конфликтах и напряжённых отношений с консервативными родителями. Мысленно я уже неоднократно пожелала себе незаметного падения во мрак всепоглощающей бездны, но бессмысленный диалог не закончился на моём странном уточнении.       — А… А почему ты думаешь, что со мной не всё в порядке? — в серых наивных глазах явным блеском сквозило изумление, где было так страшно увидеть насмешливое осуждение или непонимание моей странной привычки необдуманно предлагать помощь каждому нуждающемуся или случайному, и без того погруженной в моментально обесцененную тяжесть собственных накопившихся проблем. Но эта обыкновенная девочка не владеет даром чтения чужих мыслей, так что логичнее утверждать: смущающие подробности обо мне она не способна знать.       — Ты выглядишь так, будто тебе дискомфортно находиться рядом с теми ребятами… Ну, в плане, как будто тебя что-то раздражает, беспокоит или что-то такое, — зачем-то пояснила я, словно передо мной на качелях сидит семилетний ребёнок. Наверняка она понимает значение слова, которое потребовало моих дополнений, хоть и её голос звучал по-детски звонко, высоко, а глазки излучали некую… Надежду? Мне показалось, или лицо девочки на долю секунды озарилось верой в сказанные мной слова? Но лишь на мгновение. Будто формулировка мысли, желающей оглашения, вызывала трудности.       — Я… Да, ты отчасти права, но… — речь казалась уже не такой напряжённой, принимала мягкое, тёплое звучание, но внезапно лицо вновь отобразило лёгкий испуг, небрежные брови слабо нахмурились, а тяжёлый взгляд метнулся вниз. — Хотя… Это неважно. Я так, о своём задумалась.       — Мм… Ну, раз так, я не буду настаивать. Я подумала, что с тобой нужно поговорить, но видимо… — я равнодушно цокнула языком, облегчённо осознавая, что выполнила необходимый «долг» перед собственными принципами, уже собираясь уходить. — Видимо, тебе действительно это не нужно. Если захочешь сказать, то скажешь, верно?       — Да, типа того… Ничего особенного, я даже не имею ничего против этой компании, — нервно усмехнувшись, ответила она, а затем понизила голос. — Даже немного завидую…       — Да чего им завидовать, — ухмыльнулась я, без всякой мысли облокачиваясь о железные ножки качелей и беззаботно рассматривая медленно плывущие по темнеющей небесной глади облака. — Обычная компания со своими интересами. У тебя же тоже есть свои друзья? Вот и они такие же, просто… Мм… Как объяснить то…       — Можешь не объяснять, я не пойму.       — Почему это? — я в полном недоумении уставилась на помрачневший вид собеседницы, тут же пожалев, что спросила.       — Хех, ну… У меня друзей нет типа, — она безучастно пожала плечами сквозь натянутую улыбку, хотя по печальному взгляду всё было очевидно. — В Интернете иногда общаюсь с кем-то. А так мне абсолютно не понятно это всё. Я просто не умею дружить, наверное… Ладно, прости, я сказала, что это неважно.       — Гм… — на душе стало как-то гадко от того, что за несколько десятков минут до этого диалога я была готова пройти мимо человека, который настолько явно страдал от постоянного одиночества, развивая коммуникабельные навыки исключительно через переписки в социальных сетях. И ведь сейчас, в такой трудный период жизни, ей необходимо общение с кем-то из физически близкого окружения, контакт, может, даже тактильность… Разве я не способна скрасить чьё-то одиночество хотя бы на какой-то промежуток времени? А потом она сама уйдёт, с ровесниками наверняка будет больше общих интересов… — Агата. Как тебя зовут?       — А?.. Зачем тебе это?       — Хочу проводить тебя до дома. Уже темнеет… Ох, если ты захочешь, конечно. Ты мне, должно быть, ещё не так доверяешь, — я криво улыбнулась. — А то знаешь, тут менты разъезжают нередко. Комендантский час, все дела…       — Я поняла. Роза, — она неспешно поднялась с качелей, будто намеренно прикрывая лицо русой длинной чёлкой. Голос девочки дрожал. — Пошли скорее, пожалуйста…       Седьмое июня. День, когда мы обменялись номерами телефона и названиями аккаунтов в социальных сетях. День, с которого начинался отсчёт.