За чернотой его глаз.

             

— — -

             — Эй, Чонвон! Чонвон не в силах вскрикнуть, но вздрагивает, когда тяжёлые шаги замирают за спиной, а плеча касается рука. В сверкающих створках лифта, подняв усталый взгляд, Чонвон видит копну светлых волос позади. И обречённо выдыхает.       — Здравствуй, хён, — хрипато выдыхает он, ощущая, как рука старшего становится едва ли не весом в тонну, отчего-то давящая и заставляющая плечо опуститься.       — Снова тяжёлая ночка? — усмехается Сонхун, по-прежнему оставаясь за спиной. Лифт звенит, пребывая на первый этаж.       — Если то, что происходит со мной можно просто назвать «тяжёлой ночью», то определённо.       — В каком-то роде…неужели всё ещё так сильно мучают монстры?       — Монстры… Перекатывая на языке это слово, Чонвон приваливается плечом к стене лифта и медленно моргает, пока двери бесшумно закрываются снова и уже более чёткой зеркальной стороной являют ему бездонные чёрные глаза, смотрящие аккурат в его.       — В каком-то роде.              

— — -

Месяц назад.              — Подбросить тебя? Чонвон едва не бьётся затылком о стол, неожиданно слыша сверху голос коллеги. Он спешно выдёргивает зарядку и выползает, встряхивая светло-розовыми прядками и поднимая взгляд.       — Сонхун-хён? — глаза его округляются в удивлении.       — Там погода ни к чёрту, — ведёт плечом Сонхун, приподнимая брелок от ключей, висящий на указательном пальце. — Могу подвезти.       — О, я…       — Можешь, конечно, отказаться, но до остановки пока дойдёшь — тебя либо снесёт ветром, либо утопит в ливне. А таксисты сейчас берут тройную оплату, сам знаешь, — Сонхун кривовато усмехается, наклоняясь к столу и продолжая тише: — А зарплата стажёра, насколько я помню, всё ещё оставляет желать лучшего. Закусывая нижнюю губу, Чонвон с неохотой оглядывает свои тонкие офисные брюки и лакированные ботинки. Которые он к тому же безбожно мял, пока сидел на коленях под столом…       — Только скажи, сколько я буду должен тебе за бензин и…       — Ян. Голос Сонхуна становится жёстче и холоднее. Таким, каким он обычно вызывал к себе кого-то из сотрудников, чтобы сообщить не самые хорошие новости. Чонвон смотрит на него с ожиданием и опаской, сжимаясь внутренне. Но в чёрных глазах не больше льда, чем обычно, разве что с излишком укора, а губы внезапно не сжаты в плотную линию, а расслабленно растянуты в подобии добродушной усмешки. Это заставляет Чонвона немного выдохнуть.       — Собирайся, — чуть морщит нос Сонхун. — Я жутко хочу домой. Ты разве нет?       — Д-да, конечно. Спешно кивая, Чонвон разворачивается на пятках и сбрасывает в сумку зарядку, что сжимал в руках, несколько папок со стола и даже прихватывает на нервах фигурку, стоящую под монитором. Он оглядывает смазанным взглядом стол и кивает сам себе, прежде чем подорваться с места и застучать каблуками по плитке, следуя за Сонхуном.       — Тебе точно не сложно? — мнётся он за чужой спиной, перебирая пальцами лямку от сумки.       — Я бы не предлагал, если бы было.       — И то верно. Обкусывая нижнюю губу, Чонвон украдкой рассматривает кремовый пиджак на широких плечах, пепельный затылок и слегка взъерошенные прядки, к которым хотелось на автомате потянуться, чтобы пригладить. Он едва не подскакивает на месте от звонка прибывшего лифта и семенит за Сонхуном внутрь, сталкиваясь пальцами возле кнопки первого этажа и неловко потупляя взгляд на мысы своих туфель. Над ухом вновь раздаётся усмешка.       — Ещё не привык к новому месту? — брелок в длинных пальцах крутится, завораживая и переманивая на себя взгляд. Чонвон зависает на нём.       — Уже почти, — ведёт он плечом. — Всё хорошо.       — Выглядишь наоборот. Или боишься меня? Чонвон промаргивается, резко вскидывая голову. Он смотрит в темноту глаз Сонхуна, хмурясь непонимающе.       — Почему я должен?       — Как раз не должен, — качает головой Сонхун. — Я вроде не из тех руководителей, которые дерут три шкуры за любую не проставленную в отчёте запятую.       — Просто… — поджимая губы, Чонвон решает вылететь из лифта первым, хватая ртом прохладный воздух просторного холла, но останавливаясь. Он даже не знает, как пройти на парковку. — Твоё предложение было неожиданным.       — Не более, чем проявление дружелюбия к сотруднику. По позвоночнику вверх простреливает разрядом тока, вслед за тем, как длинные и горячие пальцы скользят по хлопковой ткани рубашки на пояснице. Чонвон вытягивается в струнку и с трудом делает шаг в сторону, в которую его подталкивают.       — Могу так больше не делать, если это тебя смущает.       — Нет, что ты, спасибо, — торопливо перебивает Чонвон. — Просто…       — Пожалуйста. Шаги их отдаются от бетонных стен парковки куда гульче, чем в офисе, и, сливаясь с пустынной тишиной, эхом пробиваются в сознание Чонвона, заставляя мурашки по его коже рассыпаться безустанно. Он всё ещё чувствует огненные касания к пояснице, хоть и видит, что Сонхун, держа брелок от машины в одной руке, второй набирает что-то в телефоне. Чонвон отвлекается, оборачиваясь и оглядываясь по сторонам. Но, как бы он не вглядывался в ряды одинаковых чёрных машин с блестящими крышами, отливающими синевой, людей найти не мог. Ни чуть дальше по рядам, ни у запасного выхода, ни где-то поблизости.       — Ни разу здесь не был? — окликает его Сонхун. Он опирается рукой о крышу своей машины, скрываясь за открытой дверцей и смешливо оглядывая Чонвона, глупо застывшего посреди выезда с огромными, словно у оленя в свете фар глазами. Включи Сонхун сейчас фары — было бы буквально.       — Я не умею водить.       — Все эти машины, большинство, компания даёт в аренду работникам. Или использует для развоза документации, само собой, со страховкой за счёт того, кто садится за руль, — Сонхун прыскает смешком и указывает ладонью в сторону. — Садись. Или хочешь ещё осмотреться здесь? Отрицательно мотая головой, Чонвон топочет каблуками к машине, излишне резко дёргая дверцу и на ходу извиняясь за это. Путаясь в ремне безопасности и извиняясь себе под нос за это тоже. Даже за усмешку, что он вновь слышит со стороны Сонхуна, так подмывает бросить чуть слышное извинение…       — Не водишь, — повторяет старший, выезжая с парковки и с лёгким прищуром следя за боковым зеркалом. — Не заинтересован или потому, что нет денег на машину?       — Не заинтересован, — вгрызаясь зубами в нижнюю губу, Чонвон уставляется перед собой. Следит за поднимающимися воротами, оживлённой вдалеке дорогой, осколком заката меж высотками и стеной дождя, туманящей весь вид.       — Может, оно и к лучшему.       — Почему?       — Тогда я не смог бы подвезти тебя. Уголки губ Чонвона невольно дёргаются в подобии улыбки, но чернота чужих глаз с нечётким проблеском красного от закатного солнца не позволяет ей расцвести до конца, обрывая.       — Спасибо ещё раз, — бормочет он, возвращая растерянный взгляд на дорогу.       — Всегда пожалуйста, Чонвон. Впервые за две недели работы, Чонвон слышит, как Сонхун называет его по имени. Разряд тока в очередной раз впивается в позвоночник.       

— — -

             Погода совершенно не радует на следующий, и на последующий, и на затянувшиеся три дня. В которые Чонвон, словно застрявший в Дне Сурка, каждый раз дёргается от предложения Сонхуна, как от жалящего неожиданного (хоть и вполне ожидаемого уже) укуса. Каждый раз замирает от мимолётного касания длинных горячих пальцев к своей спине. Каждый раз хмуро оглядывает пустую парковку, прежде чем усесться на пассажирское сидение и приковать себя к нему ремнём, тесно давящим на грудную клетку, которая и без того с трудом поднимается от напряжения, висящего в воздухе, пропахшем миндалём.       — Кто-то любит цитрусовые, хвойные, — размышляет в их крайнюю поездку Сонхун, пока они стоят в пробке. — Мне нравится миндальный запах. Он необычный и отчасти таинственный. И не такой удушливый, как мог бы быть любой цветочный.       — Необычный, — кивает Чонвон, глядя на тонкий флакон с деревянной пробкой, пропитанной чуть золотистой масляной жидкостью. — Мне нравится ваниль.       — Довольно спокойный запах, если не переборщить.       — Не слишком приторный, да. Если бы я водил машину — я повесил бы себе такое, — касается он флакона кончиками пальцев, — только с ванилью.       — Хороший вкус, Чонвон. Поворачиваясь к Сонхуну и видя на его губах тень улыбки, Чонвон не ощущает преград. И улыбается осторожно в ответ. Улыбается и тогда, когда прощается, отпуская ремешок, что ползёт по его груди вверх, словно змея, готовая вот-вот обвиться и переломить тонкую шею. Только вот шею его, вместо этого, оплетают длинные пальцы. А улыбку срывают с губ заодно с поражённым вдохом. Путаясь пальцами в пепельных волосах, а мыслями в барабанящем по крыше машины ливне, Чонвон целует в ответ так, словно нет ничего вокруг. Ни мира за заблокированной дверцей, в которую он вжимается затылком, запрокидывая голову, ни людей, даже сквозь туманную стену имеющих возможность рассмотреть жалящие укусы в его подставленную шею, ни последствий, что непременно возникнут из-за пальцев, ловко выпутывающих пуговицы из петель его рубашки. Он не может остановиться, ловя приоткрытыми губами нетерпеливый стон и падая на нерасстеленную кровать. Прижимая тяжёлое тело к себе и сцепляя ноги на пояснице, будто бы не в первый раз, будто бы боясь упустить, будто бы сливая воедино. Сливаясь действительно немногим позже и рассыпаясь по перевёрнутым простыням, изминая их дрожащими пальцами и оставляя свои отпечатки на потрёпанной ткани. День Сурка, в котором он следовал за Сонхуном от офиса до парковки, по заученной дороге до дома, скрываясь в темноте собственной квартиры, прекратился в промозглую, дождливую ночь с пятницы на субботу. Оборвавшись измождённым:       — Я останусь? И шумом включённого душа, смешавшимся с дождём, шелестящим за приоткрытым окном спальни где-то на периферии сна.       

— — -

             Только в понедельник, после искусавших его затылок опасных и до дрожи пугающих мыслей, с которыми он остался на двое суток в очной ставке, он сидит в офисе тихой мышью, не поднимая глаз. Не позволяя соприкоснуться плечам в узкой кухне, передавая папку за самый кончик, чтоб избежать бледных пальцев на своих, убегая едва только часы пробивают конец рабочего дня. Забывая почти зарядку, воткнутую в розетку, и в последний момент вырывая её, чтобы успеть до схлопнувшихся, как пасти опасного хищника, дверей лифта. Стоя среди болтающих о чём-то живо коллег, впериваясь носом в зеркальные стенки, Чонвон не слышит ничего, кроме гулкого стука своего сердца, бьющего по вискам одновременно с треплящей нервы мыслью. Он переспал со своим руководителем, встретив даже субботний рассвет в его руках, а теперь так трусливо, поджав хвост, скрывался от него в толпе. Он переспал со своим руководителем. Точка. Чонвон распахивает над головой зонт, укрывая нежно-розовые прядки от прямых хлёстких капель, кутаясь в серый кардиган и перебегая с одной стороны улицы на другую, устремляясь в смежный поток людей, ведущих его к непривычной остановке. Он бежит от прямого взгляда чернильных глаз, от ответственности, жалящей в самое сердце, от собственной совести, дышащей напряжённо в спину. От скручивающего желудок желания повторить. Он знает, что завтра, послезавтра и во все последующие рабочие будни — он неизбежно будет натыкаться на осуждение чужих глаз, в которых тонул в полумраке спальни, на поджатые прямой линией полные губы, которые целовал с упоением и бесстрашием, на длинные пальцы, забирающие у него документы и стучащие нервно по стеклянной столешнице, которые он помнит ещё фантомно на своей коже. Повсюду. Но он бежит и скрывается за двойной дверью, прижимаясь к ней спиной также, как в пятничный вечер под играющим на фоне и нервах дождём. Ударяясь затылком и выбивая из памяти яркие вспышки тех суматошных минут вдвоём. Оставляя на пороге все вещи и обнажая тело и душу, сливаясь с потоком горячей воды, туманящей сознание и зеркало, на котором незримо остался отпечаток острой усмешки. Останавливаясь лишь тогда, когда безвольным мотыльком опадает на холодные простыни, раскидывая в стороны руки и позволяя колющим опасным мыслям себя распять. Закрывая глаза и с тянущей болью завывающей совести представляя на себе чужие ладони вновь. Замерзая под каждым касанием и от ветра, леденящего кожу, скользящего из приоткрытого окна. Пропадая в фантомной ласке и черноте сгустившихся фантазий, опутавших удушливым коконом с тонким шлейфом миндальной горечи. Размазано улыбаясь сквозь сон и вплетаясь пальцами в серебро мягких волос снова, как только оставленной на растерзание шеи касается раскрытый голодно рот. Чонвон задыхается, не слыша собственных стонов, оглушённый медленным стуком опьянённого сердца. Он мечется по становящейся всё холоднее простыни, кажется, но не чувствует больше ничего от кончиков пальцев и до самой искусанной шеи. Чуть слышное и обессиленное в пустоту «хён…» разбивает вакуум тишины на осколки, врезаясь в конечности мелко и болезненно. До ужаса неприятно, но совершенно неисправимо. Чонвон морщится, пытаясь проснуться, но веки тяжёлые не поддаются, словно их кто-то держит, а тело по-прежнему бесчувственно к его жалким попыткам. Всё, что есть для него — непрекращаемые жалящие поцелуй, которые он единственные язвами чувствует на оголённой шее, темнота вокруг, захватившая тело и разум в плен. И желание запретное неизбежное, у которого есть лицо и имя. Слетающее с губ Чонвона последним перед тем, как холод покинет его, толкая за грань и в бездну.       

— — -

             Он устаёт бегать уже в пятницу, измождённо роняя голову на руки за полчаса до конца рабочего дня. Потерявший покой и сон, живущий лишь пугающими, но такими сладкими мечтами где-то на пересечении сна и реальности. Живущий ядовитыми поцелуями под покровом глубокой ночи, гулом протяжных стонов в голове и льдом, покрывающим кожу, как паралитиком. Оставляя на ночь открытым окно, Чонвон каждый раз надеялся, что это поможет ему быстрее проснуться от очередного дурманящего и опасного сна, но каждый раз отчаивался, как только зубы смыкались на горле.       — Выглядишь не очень, — произносят над головой негромко. Чонвон устал бегать. Поэтому, поднимая размытый взгляд и встречаясь со знакомой мглой, он лишь кивает неосознанно и даже не дёргается.       — Подвезти тебя сегодня? — мгла щурится на него, но усмешки за ней не следует. Чонвон не чувствует ничего, и опасности не ощущает тоже. Быть может, за эту неделю Сонхун спустил на тормоза его поведение и всё вернётся в своё русло? Быть может, одноразовый секс и был в его планах, и Чонвон просто зря терзал себя все дни? Быть может, нет ничего плохого в том, чтобы тебя подвезли, когда ты едва не пропахиваешь носом стол, стараясь не потерять сознание от недостатка сна?       — Если это…       — Всё в порядке, — обрывает Сонхун, оглядываясь на покидающих офис работников, даже не смотрящих в их сторону. Словно их там и нет.       — Спасибо, хён. Лифт снова встречает их уютной пустотой, спустя полчаса, и так некстати позволяет Чонвону увидеть Сонхуна за его спиной. Пока помутнённое сознание наперерез подбрасывает ему обрывчатые воспоминания из отражения маленького зеркала в прихожей, где темнота квартиры сливалась с темнотой глаз, смотрящих на него в упор. Где длинные пальцы смыкались на шее, находящиеся сейчас по швам. За грохотом сердца, Чонвон не слышит вопросов, эха шагов и щелчка блокировки на двери, к которой приваливается обессиленно. Холод стекла приятно липнет к виску, а миндальный запах, по которому он и скучал и не успел, вдыхая все эти ночи, окутывает пряным облаком. Так знакомо щеки касаются кончики пальцев, а до сознания заторможено долетает:       — Можешь подремать, Чонвон. Время пролетит незаметно. Но время врезается сотнями игл Чонвону под кожу, когда он пытается вернуться к реальности после непродолжительной дрёмы. Оно движется сначала медленно, пронзая и с трудом пробираясь сквозь все слои его измученной влажной от испарины кожи. Забираясь глубже, разрывая мышечные ткани и упираясь в крепкие кости. Побуждая онеметь и всё тело, вновь пригвождая Чонвона к ровной поверхности, как и во всех его снах с Сонхуном, безвольной бабочкой расстилая на голом пространстве кровати. Это так похоже на бесконечные сны, в которых хаос из мыслей разбавляется ослепляющими вспышками наслаждения, струясь по венам вперемешку с животным страхом и притуплённым инстинктом самосохранения. Губы его, пересыхающие от тяжёлого дыхания, болезненно зацеловывают, покрывая тонким инеем и замораживая на выдохе внутренности. Чонвон рассыпается в очередной раз, ломаясь на сдавленном стоне, и изо всех сил пытается потянуться, в надежде, что хотя бы в этот раз ему удастся почувствовать что-нибудь на кончиках собственных пальцев. Но он чувствует лишь пустоту, струящуюся меж них и влагу на измятой коже, когда онемение неприятным жжением покидает постепенно всё его тело. Руки его дрожат, пока он тянет к груди колени и обнимает их, сворачиваясь на пропитанных слезами и потом простынях и выдыхая во мрак спальни обречённое:       — Хён. Сознание так жестоко позволяет ему почувствовать горячую ладонь в волосах, совсем как в первый день на пояснице, когда прикосновения отдавались токовым разрядом по позвоночнику. Контрастируя с лютым холодом, сковывающим и цепенящим, что преследовал его все эти дни. Чонвон лишь на секунду так отчаянно желает поверить в то, что Сонхун рядом, хоть и знает, что это невозможно. Но он жмётся к ладони затылком, неслышно скуля от усталости и внутренней борьбы. И, быть может, бороться вовсе не стоит?       

— — -

             Он считает за чудо, проводя выходные в покое. Запирая на замки все окна, кутаясь в пуховые одеяла, закидываясь перед сном чем-то покрепче ромашкового чая. Пропадая бесстрашно в темноте, но не встречая в ней смертельного холода, не ощущая на шее бритвенно-острых зубов, не изнывая в метании по сбитым простыням. Чонвон даже позволяет себе полуулыбку ранним утром в кухне офиса, понимая, что всю неделю его мучала совесть. Которая просто ждала, чтобы он отпустил ситуацию тоже, чтобы расслабился и не смотрел на Сонхуна, как на опасного зверя, чтобы выдохнул и просто продолжил спокойно жить. Просто между ними однажды что-то случилось и Чонвон по неопытности был жутко напуган. Фактом, проснувшимся повторным желанием, последствиями. Он сжирал себя сам, даже не подозревая этого. Но теперь, глядя в чёрные глаза и пряча от повисшей неловкости свои в кружке с кофе, он знает, что всё вернётся на места. Больше не будет кошмаров, побегов и усталости. Он даже позволяет собственным пальцам столкнуться с чужими, потянувшись к сушилке, но это не вызывает в нём прежней дрожи и оголтелого стука сердца. Он даже позволяет Сонхуну вновь его подвезти, вдыхая теперь аромат миндаля полной грудью и наслаждаясь им, вместо того, чтобы зарываться носом в подушку и избегать, перебарывая лёгкий приступ удушья.       — Хорошо провёл выходные? — улыбается уголком губ Сонхун, отрывая взгляд от дороги и внимательно рассматривая посветлевшее лицо Чонвона.       — Выспался, — ведёт тот плечом, незатейливо откидывая пальцами розоватую чёлку со лба.       — Скажи, если я напрягаю тебя заданиями. Я что-нибудь придумаю.       — Нет-нет, всё хорошо. Дело…дело не в работе. Я не устаю так сильно, чтобы нервничать и не спать.       — Не поделишься? Чонвон слегка теряется под чернильным прищуром, но тут же мотает головой, теряясь взглядом в мелькающих за окном улицах с разноцветными огоньками размазанных вывесок.       — Не хочешь поговорить? Сонхуну даже не приходится уточнять. Чонвон знает о теме и так, и отнекиваться, сидя в его машине, прикованным ремнём безопасности с мягкому сидению, не очень-то и получится. Но Чонвон разобрался с собой, так что он может позволить и это…       — Можно.       — Нет ничего дурного в том, что было, Чонвон, — он решает сосредоточиться на бледных пальцах, плотно обхватывающих руль. Но уже через пару мгновений, когда негромкий низкий голос окутывает его, он видит эти пальцы на своей коже…вновь. — И нет ничего дурного, если тебе хочется это повторить.       — Но я не…       — Это не испортит твоей работы или моего к тебе отношения, — в его распахнутые глаза вновь заглядывает мгла. — Но твои взгляды слишком красноречивы. Пристыженно, Чонвон мгновенно опускает голову, вцепляясь пальцами в ремень безопасности. Желая, чтобы тот исчез и одновременно передавил его грудную клетку. Он думал, что разобрался с собой, но это оказалось куда сложнее, когда о твоём желании говорят тебе прямо в лицо.       — Но, всё в порядке, если ты не хочешь. Я здесь не чтобы принуждать тебя. Сонхун притормаживает перед подъездной дверью у дома Чонвона и даже не глушит мотор. Чонвон мысленно благодарит его, но взгляд его, красноречивый, кричит и молит остаться, когда как пальцы дрогнувшие отстёгивают ремень, открывают дверцу. Машут на прощание и сжимают покрепче ключи от квартиры. Нет ничего дурного в том, что он хочет повторить. Но он должен смириться с этим своим желанием сам, как и с мыслью о том, что у них уже что-то было. Или не смиряться и запереть это желание так глубоко в себе, как только возможно, чтобы даже тени сомнения от одного только взгляда чернильных глаз не появлялось. Чонвон выдыхает с тяжестью, чувствуя лёгкое головокружение от волнения и переизбытка эмоций. Он смывает его горячим душем, снова ромашковым чаем, прячет за пуховым одеялом и размазывает по подушке вместе со слюной, что неизбежно скапливается во рту, пока пальцы борются с сомнениями. Засыпает снова в разбитых чувствах, со сбитым дыханием и без сил, сталкивая одеяло к ногам и позволяя пустоте квартиры обнять его вместо рук, о которых он мечтает и которых всё же неизбежно боится. Это неправильно, он не хочет слухов на работе, совесть будет снедать его вместе с укрепляющейся привычкой. И это, наверное, нужно просто перетерпеть… Когда холод позабытый касается его губ снова, вырывая из бездушной пелены сна, Чонвон медленно открывает глаза, но вскрик застревает в горле, обрываясь чернотой пустой радужки. Он точно помнит, что закрывал окно до упора. Но закрывал ли он на замок дверь?       

— — -

             — Хён? Он останавливает Сонхуна в холле, уже почти у двери на парковку, едва успевая выбежать из лифта и не защемить дверьми сумку.       — Чонвон? Что-то случилось? У Чонвона нет ответа на этот вопрос. Прямого и достоверного. У него есть лишь очередная ночь с беспокойным сном и странным видением, тысяча сомнений и похолодевшие от волнения ладони, пока он произносит:       — Можешь подвезти меня? Он даже не уверен, что ему не кажется дёрнувшийся уголок полных губ, прежде чем Сонхун кивает и открывает для него дверь, ведущую на пустынную парковку. Чонвон просто хочет покончить с этим всем. В конце концов, нет ничего дурного, Сонхун сам это сказал, и лучше поддаться искушению ещё раз, чем ночь за ночью разрушаться от собственных, становящихся всё более реалистичными, видений.       — Хён, тебе снятся сны? — решается он, как только они выезжают на дорогу, полную машин и залитую закатным солнцем.       — Иногда.       — А…реалистичные? Такие, что ты сомневаешься порой — спишь ли? Мягкий, низкий, как и голос, смех Сонхуна заполняет пространство, неприятно давя на плечи Чонвона, что сжимается весь, жалея уже о заданном вопросе.       — Разве такое возможно, Чонвон? — Сонхун даже смотрит на него так непривычно…насмешливо, но беззлобно. Как на ребёнка, сказавшего, что Санта и феи — реальны.       — Возможно, — передёргивает плечами Чонвон, отворачиваясь. — Кто-то даже видит будущее во снах.       — И ты в самом деле в это веришь? Без обид, но…       — Я знал, что не стоит…       — …может, ты и в призраков веришь? И в магию? Чонвон замолкает, закусывая нижнюю губу для пущей верности, и сдавливает в пальцах ремень безопасности. Он действительно зря решил затронуть эту тему. Какой бы современный век на дворе не был, но всё ещё мало людей верят в паранормальщину. Ещё меньше пытаются тех кто верит — понять. Сонхун, конечно, не высмеивает его, не издевается открыто, но даёт понять, что тема эта — бессмысленна.       — Эй, извини, если обидел тебя. Чонвон не ожидает как этих слов, так и горячей ладони, накрывшей его бедро и прожигающей тонкую ткань чёрных офисных брюк. Он напрягается всем телом, но не двигается, ожидая и мотая головой.       — У всех разное восприятие, — шепчет он.       — Я просто считаю, что все сны — не более, чем перегруженность мозга в течение дня. Наши частые мысли. В крайнем уж случае — нездоровая психика, — длинные пальцы сжимаются слегка на колене. — Не припомню в твоём резюме пометки о психической нестабильности.       — Я…я в порядке, хён, правда.       — Я знаю. Знаю, Чонвон. Но, возможно, тебе просто стоит взять пару выходных? Посетить терапевта, — Чонвон бросает в него настолько испуганный взгляд, что Сонхун перемещает ладонь выше и обхватывает теперь пальцами предплечье. — Просто, чтобы убедиться, что всё хорошо. Он может выписать тебе что-то успокаивающее нервы. Ты слишком напряжён в последнее время.       — Но я…       — Нет ничего дурного в том, чтобы просто сходить к врачу, Чонвон. Никто не говорит, что с тобой что-то не так. Но лучше ведь убедиться, что всё хорошо, чем сомневаться, верно? То, как он спрашивает это, как заглядывает в глаза, как держит за руку, всё это сбивает Чонвона с толка. Он забывает о потоке машин, в котором они застряли, о вопросах, которые он хотел Сонхуну задать. Думая теперь лишь о том, что посетить терапевта и впрямь неплохо? В конце концов, он ведь так плохо спит…       — Я могу посоветовать хорошую клинику и врача, если хочешь. И дать тебе выходные дни.       — Но я ведь только стажёр, — бормочет Чонвон чуть слышно.       — Здоровье моих сотрудников — на первом месте. От этого ведь зависит работа, ты же понимаешь?       — Да, хён. Понимаю.       — Вот и хорошо, — Сонхун слабо улыбается, скользя ладонью к плечу и оглаживая его большим пальцем. — Когда тебе нужны дни, Чонвон?       — Д-думаю, чем раньше, тем лучше.       — Четверг и пятница, как тебе? Включая выходные, будет целых четыре дня отдыха.       — Звучит…хорошо, — кивая, Чонвон бездумно прикрывает глаза и клонит голову, когда обжигающая ладонь ложится на его щёку. Поддаётся ласке, успокаиваясь невольно.       — Я договорюсь с лучшим специалистом и запишу тебя, договорились? — голос Сонхуна становится для него тише, потому что сердцебиение отдаётся в висках. Чонвон снова кивает. От пальцев, ласкающих его кожу, как и во всём салоне, так пряно пахнет миндалём… Простынь его отчего-то тоже так пахнет. Чонвон замечает это вечером, загружая стирку. Ведёт носом по смятой ткани, втягивает запах глубже в раскрывающиеся лёгкие, вспоминает нежность прикосновений к лицу, что пропали, как только на светофоре загорелся зелёный, а поток машин понёс их вперёд. Он так и не сказал Сонхуну, что тот ему снится. Он так и не сказал Сонхуну, что хочет повторить ту ночь. Спит он вновь беспокойно, сражаясь с тьмой и холодом, но не видит во сне Сонхуна. Это успокаивает его, притупляет беспокойство опять. Возможно, он правда просто загнал себя.       

— — -

             Врач назначает ему минимальную дозировку снотворного и какие-то успокаивающие травы. Чонвона это даже смешит. Подобное он мог «прописать» себе и сам, поскроллив первые пару страниц гугла. Но Сонхун сказал, что это лучший специалист и…он верит своему руководителю, так или иначе. А потому, с сомнением оглядывая коробку с травяными таблетками и пузырёк со снотворным, всё же пьёт их. Дозировка смехотворна и даже вряд ли ему поможет. К тому же, как это отразится на его сновидениях, Чонвон так и не понял, исходя из разговора с врачом. Он станет спокойнее и мысли перестанут скручиваться в узел — формулировка ещё более размытая, чем побочные эффекты на этикетке. Но у Чонвона нет выбора. У Чонвона есть четыре выходных дня, сомнительный рецепт и всё ещё не утолённое желание, которое он так и не смог озвучить даже вечером среды, прощаясь с Сонхуном в дверях. Он касается пальцем темнеющих кругов под глазами, глядя в запотевшее зеркало ванной. Вздыхает, забирая назад влажные после душа розовые прядки. Босыми ногами по холодному полу возвращается в спальню, закрывая снова окно наглухо. Проверяя по пути дверь, запертую на три замка, просто на всякий случай. Постель принимает его в свои объятия не так радушно и тепло, как это мог бы сделать Сонхун, но Чонвон…он мог бы это представить. Только вот внезапно наливающиеся свинцом веки и тяжелеющие конечности, каша в голове и размывающийся взгляд — не дают ему и секунды задуматься, снова включить фантазию и броситься в неё с головой. Вместо этого, он падает с головой беспробудный, как надеется, сон. До следующего обеда, может быть, вечера. Может, доза и мала, но он так устал. Может, это выключит его, как следует… Такое уже болезненно привычное покалывание от кончиков пальцев ног до самой шеи будит его. Он почти уверен, что уснул в неудобной позе и отлежал руки и ноги. Он морщится от этого, крутя головой по подушке и пытаясь избавиться от сотен игл, изувечивающих его изнывающее от усталости тело. Он вздрагивает и замирает на выдохе, когда нос его вжимается в горячую щёку, горьковато пахнущую миндалём. Глаза его с трудом приоткрываются, замечая серебро волос, подсвеченных лунным светом из незашторенного окна, нечёткий слух улавливает тяжёлое в шею дыхание, согревающее и отчасти давящее, плавающая картинка намекает на очевидное. Только вот он ничего не чувствует…и чёртовы сны возвращаются.       — Хён? — хрипит он в чужое ухо. Сухие губы его скользят по раскравневшейся щеке, после по влажным открытым губам. Те цепляют его, смазано целуя и прерывисто выдыхая. — Хён?       — Спи, малыш, — сбивчиво шепчет Сонхун, снова мокро целуя его и закрывая от света.       — Хён, — только и может выдохнуть Чонвон, слабо отвечая, но сдаваясь на середине поцелуя и откидывая назад голову. Снова ощущая на горле ядовитые укусы. Желая сжать пальцами растрёпанные волосы, обнять крепче, притянуть ближе. Сонхун вжимает его, кажется, в кровать сам, но Чонвон едва не плачет разочарованно. Он так сильно хочет его обнять…       — Хён…я… — он жмётся лбом ко лбу, чтобы хоть как-то урвать чужое тепло и спастись от холода тёмной комнаты. Спастись в совсем непроглядной тьме уставившихся в его так близко и гипнотично глаз. Его губы вновь сковываются чужими, и Чонвон сдаётся. Сам теряется в мыслях, закрывает глаза и пропадает в том, что ему только и доступно. Он обязательно скажет Сонхуну обо всём в понедельник. Нужно только пережить оставшиеся выходные дни. С очередным поцелуем он засыпает, чтобы открыть глаза в ослеплённую солнцем спальню. С тяжестью во всём теле кое-как подняться с кровати. С ужасом в застывших глазах коснуться багровеющих по ключицам пятен. Он сбивает на обратном пути полочку с обувью, потому что ноги всё ещё плохо его слушаются, и падает на колени возле постели, трясущимися руками стягивая с тумбочки мобильный. На грани слёз набирая единственный номер. С леденящим в груди страхом произнося:       — Хён, ты приходил ко мне вчера? На том конце провода повисает гнетущая тишина в несколько убийственных секунд. Но страшнее неё лишь сухой ответ:       — Я улетел в Осаку ночью, Чонвон. Что стряслось? Чонвон приваливается спиной к краю кровати и уставляется потерянным взглядом в стену перед собой.       — Я не знаю, — бормочет он.       — В чём дело? Расскажи мне, малыш. Он задыхается в так и не совершённом вдохе, впиваясь до побеления пальцами в телефон. «Спи, малыш…»       — Как ты назвал меня, хён? — удаётся проговорить ему.       — По имени, — как что-то само собой разумеющееся отвечает Сонхун, даже не поменявшись в тоне голоса. — Как бы мне ещё тебя называть, Чонвон?       — Господи…       — Эй, в чём дело? Что сказал врач?       — Всё в порядке. Точнее…он сказал, что я просто слишком много думаю и…       — Он выписал тебе что-то?       — Да. Да, я…принимал вчера и…хён, может не стоит?       — Чонвон, у тебя есть рецепт? — голос Сонхуна становится строже. Каким обычно бывает в рабочее время. Только вот у Чонвона сейчас выходной…       — Да, — слабо отзывается он, прикрывая ладонью глаза.       — Следуй рецепту. И не пропускай время приёма, договорились?       — Да…       — Я вернусь в Сеул вечером воскресенья. А в понедельник…       — Хён, ты… — Чонвон кусает нижнюю губу. Соскальзывает ладонью по лицу вниз, к шее. Наощупь находит чужие метки и замирает над ними подушечками пальцев, ощущая, как они горят открытыми язвами.       — М?       — Можешь приехать ко мне, как вернёшься?       — Зачем, Чонвон?       — Я…я просто…       — Ты решил, что раз я так добр к тебе и мы единожды переспали, то ты можешь рассчитывать на продолжение? Чонвон не сразу понимает, что по щекам стекают слёзы. Обида и непонимание, смятение и подступающий тошнотой страх — борются внутри него, не позволяя прочувствовать до конца что-то одно.       — Но ты ведь сказал, хён…       — О чём ты?       — Ты же сказал, что нет ничего дурного, если я хочу…хён, — задыхается он подкатывающей паникой, — ты ведь сам сказал…       — Хочешь, чтобы я записал тебя на ещё один приём? Ты звучишь нездорово.       — Но я в порядке…       — Не забывай о таблетках, Чонвон. Я запишу тебя ко врачу на понедельник и лично отвезу на приём. Ты волнуешь меня. Сонхун сбрасывает звонок раньше, чем Чонвон начинает кричать, падая на пол и разбивая в кровь костяшки о светлый паркет. Он срывает голос, напрягая связки, истошно орёт, впиваясь пальцами в чужие на теле следы. Перекрывая слабые отпечатки от пальцев на бёдрах новыми следами, собственными. Раздирая помеченную на острых ключицах тонкую кожу ногтями. Полосуя продольными ранами цветущую шею и выделяющиеся рёбра. Дозировка посылается им к чёрту, когда он едва удерживающий пузырёк и коробку в руках, вытряхивает во влажную от крови и слюны ладонь несколько капсул и белоснежных таблеток. Глотает их жадно, проливая мимо искусанных губ воду, даже не шипя от боли в разодранных ранах. Сворачиваясь в беззащитный комок прямо на диване в гостиной, смыкая веки и не боясь уже того, что привык за ними видеть. Только сейчас он думает о том, что влажные сны с Сонхуном — меньшее из всех зол, что теперь преследуют его, кусая загривок. Только сейчас он думает о том, что проверял перед сном дверь. И она была им изнутри заперта.       

— — -

             — Приём через час, — перехватывает его в уборной Сонхун, мягко беря под локоть. Чонвон дёргается невольно, как и в первые дни, ёжась и кутаясь в свой кардиган. Стискивая зубы от того, как под слоями одежды и бинтов жгутся ещё свежие царапины, по которым этой же ночью скользили губы, что теперь были перед его взором. Не успевшие до конца зажить старые, перекрытые новыми и ещё более новыми синяки, цветущие сейчас прямо под несильно сжимающими его руку пальцами. Будто Сонхун знал — где все его раны, оставленные им же. Сонхун знал, где все его раны.       — Я поеду на такси, — попытки противиться не венчаются успехом, потому что Сонхун чуть сильнее давит пальцем на неплотно забинтованный разрез на самом локтевом сгибе. Чонвон оставил его на себе за пару часов до того, как обессиленно уснул на полу спальни. Он чудом подавляет в себе болезненный всхлип, вовремя поджимая губы.       — Я обещал довезти тебя лично, — вкрадчиво произносит Сонхун, возвышаясь отчего-то над ним так, будто бы разница роста меж ними не жалкие десять сантиметров. А целая пропасть. И Чонвон сейчас загнивал на самом её дне, пока Сонхун внимательно наблюдал сверху.       — Не нужно, хён. Ты…ты и так делаешь слишком много.       — Я лишь хочу помочь. И убедиться в том, что лечение тебе помогает.       — Меня не отчего лечить.       — Но тебе ведь прописали препараты.       — Мне… Чонвон осекается. Здоровым людям, просто для профилактики, не прописывают ни снотворное, ни успокоительное. Здоровые люди не полосуют себя собственными ногтями. Здоровые люди не разбивают в кровь руки, не зная, откуда на их теле следы от бурно проведённой ночи. Если они засыпали в одиночестве.       — Возьми свою сумку. Я завезу тебя домой после клиники.       — Но работа…       — Не сегодня. Посмотрим сначала, что скажет врач. Сонхун покидает уборную первым, оставляя Чонвона прожигать горящими и пустыми глазами белый кафель стен. Так похожих на белоснежные стены в клинике. Так похожих на белые стены где-то, где Чонвон оказаться бы никогда не хотел. Чонвон послушно забирает со своего места сумку, в которой глухо гремит полупустой пузырёк, хлопает крышкой ноутбука и забывает выдернуть из розетки под столом зарядку для телефона. Он выходит к парковке первым, неуверенно поправляя забранные в короткий хвост, уже почти выцветшие из розового, кремовые прядки. Осматривается немного размытым взглядом, не находя никого среди одинаковых машин вновь. Дёргаясь вперёд слишком резко от горячей ладони, лёгшей тяжёлым воспоминанием на поясницу.       — Не стой у дверей, Чонвон, — подталкивает его вперёд Сонхун, не позволивший избежать прямого прикосновения.       — Я задумался, — скрещивая руки на груди и кутаясь в кардиган плотнее, бормочет Чонвон, торопливо приближаясь к машине.       — Тебе нужно быть осторожнее. Особенно сейчас. Двери, закрываясь за ними, глухо хлопают, щёлкая блокировкой. Чонвон в унисон им щёлкает ремнём безопасности. И цепенеет от ледяных пальцев, поддевших его подбородок и приподнявших голову.       — Ты совсем плохо выглядишь, Чонвон, — тянет Сонхун, с задумчивым прищуром оглядывая его. — Неужели тебе не помогают…       — Нет, — обрывает его Чонвон, гулко сглатывая. Он мечется влажными от жгучих слёз глазами по беспристрастному бледному лицу. Пытается найти хотя бы одну новую эмоцию, хотя бы какую-то зацепку. Хоть что-то… И рвётся вперёд, накрывая поджатые губы своими и стискивая в одеревеневших пальцах лацканы бежевого пиджака. Он целует порывисто, хаотично, чувствуя, как с ресниц срываются всё-таки слёзы. Чувствуя, как ран на предплечьях касаются ласковые пальцы, оглаживая и словно жалея сквозь плотные путы бинтов, водолазку и крупную вязку кофты. Чувствуя, как полные губы размыкаются, лениво и снисходительно, отвечая через один на безумные поцелуи. Как те же пальцы, что жалели мгновение назад до вскрика впиваются в самые глубокие раны, отстраняя жёстко и непоколебимо. Чернота чужих глаз примораживает Чонвона к месту. Бесчувственная, пустая, бездонная. Он дрожит, потому что боль волнами накатывает от царапин, в которые так безжалостно впиваются самые кончики пальцев короткими ногтями, делая нестерпимо больно даже через всю бесполезную защиту, за которой Чонвон их прячет.       — Ты не в порядке, Чонвон. Вот почему — мы едем ко врачу, понимаешь?       — Нет… Сонхун сгребает одной своей ладонью обе его, чуть жёстче, чем предполагалось, болезненно и резко. Стягивает до забинтованных запястий рукава водолазки, оголяя содранные костяшки.       — Ты ранишь себя, Чонвон.       — Нет, это… — он отчаянно крутит головой, повторяя: — Нет, хён, это не так. Хён, нет…       — Ты говорил, что тебе снятся какие-то сны…       — Нет же! Это вовсе не…       — Чонвон, ты не в порядке. Он сдаётся, вырывая свои руки из чужой хватки. Опускает голову, закрывая её ладонями. Плачет навзрыд, пока Сонхун заводит мотор, выезжает с парковки и везёт его снова в потоке других машин. Позволяет приобнять себя за плечи, когда снова заплаканный выходит из кабинета врача, назначившего ему новые, более сильные препараты. Позволяет себе уткнуться в шею Сонхуна, оставляя на белоснежной рубашке следы своих слёз.       — Всё обязательно будет хорошо, Чонвон. Ты не в порядке сейчас, но всё будет хорошо. Позволяет довести себя до квартиры, помочь с приёмом новых лекарств и уложить в постель, закрывая глаза вместе с тем, как измождённое тело накрывает пуховое одеяло, пряча его от целого мира.       — Если будешь чувствовать себя лучше, — бормочет Сонхун, перебирая пальцами растрёпанные из хвоста прядки, сидя на корточках перед кроватью, — можешь приехать на работу к обеду. Но, если тебе будет нехорошо также, как и сегодня, позвони мне. Я дам тебе ещё пару выходных.       — Тебе проще уволить меня, хён, — хрипло отзывается Чонвон, не размыкая век и поддаваясь мимолётной ласке.       — Я же не какой-то там монстр, в самом деле. Я обещал помочь, Чонвон. И я не могу оставить тебя в таком состоянии справляться со всем одного.       — Я — проблема, хён. И всего лишь стажёр.       — Всё образуется. Засыпай, таблетки уже должны начать действовать. Тебе обязательно станет лучше.       — Хён… — язык Чонвона не слушается. Немеет тоже, как и всё тело. Пропадает куда-то, как и сознание. Как и ощущения вокруг. Постепенно.       — Спи, малыш. Он, возможно, вцепился бы в руку в своих волосах, закричал бы, устроил бы истерику…если бы тело его ощущалось всё ещё. Но он лишь смежает покрепче веки, теряя в подушке слёзы, и растворяется в бессознательности. Решаясь следующим утром — не пить прописанные ему препараты. Пропустить день — с утра и до ночи. Не спать совсем, начав, наконец, следить за тем, что творится в его квартире. Только сейчас, наконец, додумываясь хотя бы одну ночь не закрывать глаз и убедиться в том, что он пока ещё не совсем сошёл с ума. Или в том, что сошёл уже окончательно. Каждая рана шипит, как он сам, пока он оттирает местами гниющие части в душе. Пока промакивает полотенцем и ватой с раствором после. Лепит пластыри и мотает по кругу бинты. Чтобы хотя бы этой ночью — по старым следам не появилось новых. Забирается на середину кровати, поджимая к груди ноги и упираясь в острые колени подбородком. Смотрит прямиком во тьму приоткрытой в холл двери, вслушиваясь в каждый за стенами квартиры шорох. Слыша, как у соседей выключается телевизор, как ругается кто-то с таксистом у подъезда, как шумит лифт, перебрасывая кого-то с этажа на этаж. Слыша тихий писк чьих-то часов, знаменующих полночь, но не сводя по-прежнему с двери покрасневших, заплаканных глаз. Пропуская замершим сердцем несколько к ряду ударов, а по щекам новых дорожек слёз, как только в замке скрежещет ключ. Не замечая в чернильных глазах удивления, испуга или тени сомнений. Не находя и в себе сил сопротивляться, пока Сонхун, разнимая его застывшую на коленях хватку, подталкивает спиной на постель. Снова распиная, как полуживого мотылька по чёрному бархату. Переплетая его горячие одеревенелые пальцы со своими до смерти холодными. Оставляя на губах такой же ледяной поцелуй и распростёртое на постели тело перед тем, как потянуться к небольшой, оставленной на краю кровати сумке. Чонвон наблюдает за каждым его движением также молча, сквозь пелену слёз и безысходности. Сжимается лишь внутренне, втягивая носом пропахший миндалём воздух, когда в лунном свете отблёскивает тонкая игла. Закрывает глаза раньше, чем её остриё плавно входит во внутреннюю часть обнажённого бедра. И больше не открывает их, пока чувствительность палец за пальцем, клетка за клеткой на израненной коже, покидает его, оставляя лишь ощущения поцелуев-укусов над бинтами на шее, за ухом и по линии челюсти. Пока к губам его в кровь искусанным, мягко жмутся чужие горячие и нетерпеливые. Целуя в этот раз совсем не как в предыдущие.       — Засыпай, малыш. Это всё тебе просто снится. Он откидывает назад голову, в надежде, что зубы, в который раз сомкнувшиеся на горле, прокусят, наконец, насквозь и вырвут его гортань. Оставят его на этой постели таким распятым и умерщвлённым. Но губы Сонхуна, вслед за зубами и языком, лишь ласкают его раз за разом, не то залечивая раны, не то пробуя их на вкус. Чонвон засыпает только к утру, когда дверь за Сонхуном закрывается, а на языке растворяется пара таблеток, которые он так и не принял перед сном, но которые в его безвольно открытый рот так любезно вложили длинные пальцы.       И ему требуется ещё пара дней, которые он проводит в обнимку с подушкой, бездумно глядя в экран телевизора с выключенным звуком и мельтешащими цветными картинками. Послушно проглатывая пощипывающие язык таблетки, перед тем как те уносит с неохотными глотками холодной воды. Засыпая теперь лицом к двери, но просыпаясь на том же месте и совершенно не потревоженный. Ещё день и ночь, ещё один день и ночь, в которые Чонвон остаётся один, даже, когда пятничный рассвет окрашивает его комнату в цвет воды, уносящей остатки крови с незаживающих ран. И, может быть, он и правда сходит с ума?       

— — -

             — Эй, Чонвон! Он не в силах вскрикнуть, но вздрагивает, когда тяжёлые шаги замирают за спиной, а плеча касается горячая рука Сонхуна. В сверкающих створках лифта, подняв усталый взгляд, Чонвон видит его очертания позади и обречённо выдыхает.       — Здравствуй, хён, — хрипато выдыхает он, ощущая, как рука старшего становится едва ли не весом в тонну, отчего-то давящая и заставляющая плечо опуститься.       — Снова тяжёлая ночка? — усмехается Сонхун, по-прежнему оставаясь за спиной. Лифт звенит, пребывая на первый этаж.       — Если то, что происходит со мной можно просто назвать «тяжёлой ночью», то определённо.       — В каком-то роде…неужели всё ещё так сильно мучают монстры?       — Монстры… Перекатывая на языке это слово, Чонвон приваливается плечом к стене лифта и медленно моргает, пока двери бесшумно закрываются снова и уже более чёткой зеркальной стороной являют ему бездонные чёрные глаза, смотрящие аккурат в его.       — В каком-то роде.