Чёрное солнце

У Чёрного солнца искристая, заразительная улыбка — она похожа на бокал шампанского, такая же пьянящая и лёгкая. У Чёрного солнца до неприличия узкие джинсы, обтягивающие стройные ноги, и они кажутся совсем обычными, но сшитый под заказ пиджак с едва заметной нашивкой дорогой марки с головой выдаёт, сколько стоит вся эта одежда — от щегольского шарфа в крупную синюю клетку до классических кедов. Чёрное солнце заразительно улыбается, голос у него такой же, как доводилось слышать на редких радиоэфирах — чистый, ясный, с красивой дикцией. Он идеально артикулирует каждый звук, иногда экспрессивно взмахивает рукой в такт своим словами. Он не рисуется, просто привык делать это идеально — профессионализм. Чёрное солнце немного выше, чем кажется по фотографиям, у него очень лёгкий шаг и трогательно растрёпанные светлые волосы, которые, казалось, уже пару дней не видели расчёски. Когда Чёрное солнце заговаривает с Диланом, того переполняет восторг. И не только из-за того, что с ним так легко и весело болтает владелец всего этого издательства — немаленького, надо заметить — а ещё и из-за того, что болтовня эта какая-то очень личная. Чёрное солнце не может жить без кофе. Сам признаётся в этом, подшучивает над собой, заказывает в кофейне самую большую порцию американо с молоком. Он может позволить себе любой ресторан, а ноги сами ведут в обычную популярную кофейню. Дилан держит в руках такой же бумажный стакан и невпопад отвечает на долгие бурные монологи обо всём и ни о чём, пока они неспешно идут вдоль набережной. Он смотрит на собеседника и видит своё отражение в стёклах дорогих чёрных очков. За очками глаза тёмные — гораздо темнее, чем должны были быть. У Чёрного солнца светлые, пепельные волосы, светлая тонкая кожа — и тёмные глаза с синеватым отливом. Дилану они смутно не нравятся. Он списывает всё на лёгкую дисгармонию, стараясь не думать о том, что эти глаза напоминают бездну. Они ничуть не отражают все те интонации, что звучат в чистом голосе Чёрного солнца. Чёрное солнце не любит яркий дневной свет. Чёрное солнце предпочитает сумерки, сгущающиеся над городом, закаты, глубокие ночи и рассветы, ложится чёрт знает во сколько и встаёт после обеда, зевая и просыпаясь только через час. Дилан узнаёт об этом из очередного монолога. Ему нравится их слушать, хотя то и дело Чёрное солнце обрывает себя, извиняется, улыбается ослепительно и заразительно — и предлагает рассказать о себе. Дилану нечего рассказывать. Но ему приходится отвечать на вопросы, и вот вся его жизнь оказывается как на ладони — как он закончил школу, как с трудом поступил, как чуть не вылетел из университета, как устроился на работу на телевидение, как сдал первую крупную статью, хотя учился вовсе не на журналиста... Он не понимает, когда он успел проговориться, что сейчас у него ни друзей, ни парня, ни даже приятелей толком — переезд тому виной. Чёрное солнце приветливо улыбается и приглашает его в гости. Зайти, взглянуть на те самые снимки, о которых он говорил, которыми Дилан заинтересовался ещё полгода назад на выставке. Повод звучит надуманно. Дилану не верится, что это всё правда происходит с ним. Дилан смотрит, как Чёрное солнце ведёт — небрежно, одной лишь правой рукой, в левой у него дымится сигарета, и эта рука почти всё время лежит на колене или на приоткрытом окне. В динамиках бьётся ритм в такт сердцебиению. Чёрное солнце улыбается. Дилан не запоминает дорогу. Потом Дилан сидит на диване и говорит что-то о том, что он того не стоит. Он искренне недоумевает, что Чёрное солнце находит в нём, в его веснушках, тёмно-рыжих кудрях, коротко выстриженных висках и глазах, таких ярких в оттеночных линзах. Чёрное солнце уверяет, что он чертовски стильный — и если тут Дилан ещё может хоть как-то согласиться, не зря же он профессиональный дизайнер — то с оценкой своей внешности он не согласен. Я не красивый, вовсе нет, говорит он Чёрному солнцу. Вздор, отмахивается тот, фыркая и стягивая с шеи шарф, чтобы снять пиджак и остаться в бледно-голубой рубашке, такой же возмутительно узкой, как и джинсы. Поверь мне, ты чертовски привлекателен, говорит он, и Дилану хочется поверить, но он последний раз повторяет, что не думает так. Чёрное солнце смотрит на него строго. Улыбается — снова как бокал шампанского натощак — и говорит, что он фотограф, профессионал, слишком хорошо отличающий красивое от некрасивого. Он говорит, что Дилан очень красив. А потом он говорит, что Дилан так красив — и тут его голос меняется, тембр словно становится на полтона ниже, а интонации обретают тяжесть и глуховатый, гранитный оттенок — что ему хочется вскрыть его грудную клетку и посмотреть на его сердце, потому что он уверен, оно тоже очень красивое, просто этого никто не видит. Дилан не понимает, почему у него кружится голова, он пытается встать, ему кажется, что что-то не так, ему не нравится этот голос и не нравится этот взгляд, но тело не слушается. Дилан проваливается в темноту, когда Чёрное солнце тем же жутким, пугающим тоном говорит о том, как красиво будет выглядеть лезвие на его коже, около отчётливых синеватых вен на его руках. Чёрное солнце не ждёт, пока он очнётся, поэтому Дилан просыпается от боли. Он понимает, что накрепко связан, под ним противно поскрипывает какая-то клеёнка, а Чёрное солнце нависает над ним, слегка сжав его бёдра коленями, и из одежды на нём только старые, потрёпанные джинсы в подозрительных бурых пятнах. Они не отстирываются до конца. Дилан, говорит ему Чёрное солнце, честно признаться, ты бездарь, а над голосом тебе ещё работать и работать, но ты действительно хорош собой, тебе стоило бы задуматься о карьере фотомодели, а не журналиста. Стоило бы, Дилан, совершенно серьёзно, знаешь, как эффектно смотрятся яркие рыжие волосы и бледная кожа в кадре? Фотографы любят это сочетание, с ним так легко работать. Острейший нож плавно, почти нежно ведёт по коже, проводит параллельную линию той, что уже кровоточит. Чёрное солнце замирает, любуется этой картиной. Кончик ножа подцепляет судорожно бьющуюся вену. Чёрное солнце замирает, облизывает пересохшие губы и словно заворожённый смотрит на то, как под нажимом лезвия расходится кожа. Дилан очень хочет умолять. Он готов на что угодно — правда — лишь бы выжить — но у него накрепко заткнут рот. Чёрное солнце медленно ведёт ножом от шеи вниз — Дилан только сейчас понимает, что обнажён полностью — потом замирает, когда лезвие касается низа живота, и чуть склоняет голову. Взгляд странный, обращённый вовнутрь — и в то же время оценивающий. Дилан вдруг понимает, что эти паузы — это кадры. Чёрное солнце замирает не просто так, он делает снимок — в своей голове. Идеальный снимок, не требующий ретуши, под идеальным углом, с идеальной точностью. Под грязной тканью старых джинсов возбуждение не скрыть. Дилану хочется кричать, но он может только глухо стонать, чувствуя, как струйки крови текут по его коже. А Чёрное солнце словно не слышит, только смотрит как-то восторженно, облизывает медленно лезвие ножа — чертовски сексуально, если бы не ситуация — и снова опускает руку. Наклоняется, прижимаясь всем телом, размазывая кровь, сжимая бёдра коленями, шепчет о том, что шею порежет последней, потому что это будет очень красиво. Дилан почти теряет сознание. Дилан беззвучно кричит. Чёрное солнце улыбается, но это не та улыбка. Она страшная. Она — как свет звезды, умершей в корчах тысячелетия назад. Свет есть, но за ним нет ничего, кроме тьмы и смерти. Нож делает глубокий надрез прямо под рёбрами. У Чёрного солнца цепкие, ухоженные пальцы. Они легко пробираются под кожу, и Дилан окончательно отключается от боли. Вспышкой перед этим он успевает почувствовать холод лезвия на своей шее. Чёрное солнце судорожно сжимает пальцы где-то под его кожей, вздрагивает и тихо ругается на выдохе. Потом выпрямляется, садится на уже мёртвые ноги, думает с досадой о том, что это всё равно не то и что по большей части сработала его собственная фантазия. Смотрит на тело перед собой. Машинально встрёпывает волосы, пачкая их чужой кровью. На ладони всё ещё ощущается фантомно судорожный ритм умирающего чужого сердца, сжатого в пальцах. Не так уж и красив, если вдуматься, говорит он. Но выбирать не приходится, трудно найти свой идеал, когда ты не знаешь толком, как он должен выглядеть. Чёрное солнце знает — увидит, поймёт, отдаст ему своё сердце без раздумий, вырезав его из своей груди. Чёрное солнце умеет избавляться от тел и улик. На следующий день он обеспокоенно хмурится, узнав, что Дилан не отвечает на звонки. Охотно рассказывает, что зазывал Дилана к себе, но всё закончилось на кофе и прогулке по набережной. Чёрное солнце знает — за тонированными стёклами не видно пассажира. Он стоит перед зеркалом в своей ванной, проводит пальцами по губам и думает о том, что его давно никто не целовал. Он сам инициатор. Он провоцирует, начинает, ведёт и доводит до конца, а ему самому вечно не хватает. Чёрное солнце улыбается своему отражению. Свет мёртвой звезды и бездна из глубины его глаз улыбаются в ответ. Чёрное солнце думает, что мог бы встать на колени и отсосать кому-то, что мог бы жмуриться, ощущая чужую руку в своих волосах, и мог бы давиться, пытаясь поймать чужой ритм. Мог бы. В теории. На практике — никто этого не заслуживает. На практике мало кто даже привлекает так, чтобы действительно захотелось, но он привык идти на компромисс. Чёрное солнце думает, что мог бы задыхаться стонами, цепляясь за изголовье кровати, умоляя, чувствуя, как его кожу рассекает тонкое лезвие и как кто-то — тот, кто того стоит — трахает его до темноты перед глазами. В теории и в фантазии. На практике и в реальности Чёрное солнце привычно зачёсывает волосы назад, и они обязательно снова будут растрёпаны, когда он уже оденется в дорогую белую рубашку и узкие голубые джинсы, наденет дорогой пиджак, зашнурует кеды и привычно-эффектно набросит на шею шарф. Сегодня, например, в серую клетку с красной полосой. От него приятно пахнет духами. На губах он чувствует вкус утреннего кофе, табака и чужой крови. Жажды больше нет. Ровно до того момента, как он не увидит снова кого-то, кто будет красив — и не захочет разрезать его кожу, чтобы зачарованно любоваться, как кровь стекает по ней. Чёрное солнце улыбается приветливо и лучезарно. Свет мёртвой звезды ещё никогда не был таким дружелюбным.