Манипулятор

      Было что-то обречённое и, пожалуй, даже сакральное в их совместных вечерах. Тем более таких. В том, как перед сном Ганнибал молча заходил в гостиную и тянулся не к уже початой бутылке вина или книжной полке, а к Уиллу. Не стремясь разделить время в общем пространстве, но беспардонно врываясь в чужое.       Погасив свет, Лектер мягко опускался на колени перед креслом Уилла. Дом утопал в сумраке, что придавало их силуэтам, их образам гротескную мрачность. Ганнибал всегда склонял голову, скрывал лицо, утыкаясь лбом в отстраненно подставленную ладонь.       С бокалом вина в правой руке, Уилл чувствовал себя как минимум тщеславным монархом на троне. Богемское стекло заменяло ему скипетр, столь же хрупкий, как и любая основа его жизни. Или меч, если предположить, что каждый раз, принимая коленопреклонённую позу, Ганнибал всерьёз рассчитывал если не на принятие, прощение и дозволение, то на подобие акколады. Уж вряд ли он в действительности пытался выразить покорность и слепое подчинение.       Даже несмотря на отдалённо угадывающийся замысел, Уилл всё равно отчасти поддавался манипуляции. Ему хотелось верить, что лишь отчасти. Он не демонстрировал чувства, старался не подчиняться им. Но где-то в глубине всё равно испытывал нечто близкое к низменному собственничеству и властному высокомерию.       Ганнибал прикасался губами к кончикам его пальцев, наподобие едва заметного бережного поцелуя, щекотал кожу тяжёлым горячим дыханием. В такие моменты он становился противоположностью себя привычного — самодовольного и жёсткосердечного. Демонстрируемая сокрушённость духом, даже если исключительно символичная, даже если наигранная, призывала проявить сострадание. Но настолько откровенно и явно, будто ждал он обратного — наказания, Божьего суда над тем, что он осознаёт возможным грехом, но не считает таковым.       Уилл позволял ему. Всё-таки он был далёк от бога, поскольку относился к происходящему без должного смирения, втайне наслаждаясь ритуалом доктора. Не прикосновениями, не обществом, лишь ощущением могущества, пусть и столь же иллюзорным. Хотя, кто знает, может, и богу подобное не было чуждо.       Спустя долгие минуты молчания Ганнибал всегда находил нужные слова, чтобы или "попросить", или "повиниться". Без священнодействия, не наделяя обстановку патетикой и поэтизмом, разговаривать откровенно Потрошитель так и не научился. Ему нужно было… настроиться.       — Я не в настроении угадывать, — сказал Уилл, не отнимая руки. — В чём дело на этот раз?       Ганнибал не поднял головы, лишь потёрся щекой, позволяя почувствовать пробивающуюся щетину. В таком положении он чем-то отдалённо напоминал Уиллу одного из оставленных в Вулф Трап крупных псов. Опасное и тревожное животное, способное разорвать чужаку горло по команде, но трепетно, ползком подбирающееся к хозяину, выставляя себя уязвимым и виноватым, чтобы получить порцию ласки. Собаки легко прощают. Собаки верны тем, кто к ним добр. В этом плане у внутреннего зверя Ганнибала не было с псами ничего общего. Снять намордник — и тварь завалит на лопатки и обглодает тебе лицо. Со всей нежностью, конечно.       Игра была хороша, но Уилл знал Ганнибала достаточно, чтобы не поверить.       — Ну же, — он удостоил Лектера невесомым поглаживанием около виска, — не тяни время. Что опять не так?       На долю секунды показалось, что он почувствовал улыбку под пальцами. По телу прокатилась волна горячего раздражения от предположений, чего ждёт Ганнибал на этот раз. Уилл отставил бокал на столик и попытался подняться, но в бедра врезалось чужое плечо, опрокидывая его обратно в кресло. Вздохнув, Грэм остался на месте.       — И что теперь? — уточнил он у макушки на своих коленях.       — Допей вино, — глухо откликнулся Ганнибал. — Отдохни. Ещё не время.       Это в равной степени можно было трактовать и как условно вежливую просьбу «побыть так ещё немного», и как демонстративный приказ. В голове Уилла проскочило сразу несколько вариантов возможных действий и развития событий.       Он мог растрепать прикосновением уложенные гелем светлые волосы и мягко пригладить их, дав Ганнибалу толику того тепла, физического контакта, к которому тот так рвался. Пожалуй, это снова закончилось бы попыткой грубого поцелуя со вкусом крови, отчаяния и нужды.       Мог вплести пальцы в тронутые пряди, чтобы резко дернуть наверх чужую голову, заранее наказывая… За что-то. Что-то, что произойдет после, незамедлительно. Последствия ещё хуже.       Или просто ударить — Лектер с готовностью, с отдаленной радостью принял бы и это. Как суррогат. Они бы наставили друг другу очередных новых меток. Ганнибал бы выразил свой бессильный гнев…       Так или иначе, они бы вышли на новый круг. Отметив его своей кровью.       Иногда казалось, что сексуальность Лектера пропитана насилием в той же степени, что и понимание эстетики, несмотря на то что ни одно из преступлений не отдавало даже нервным возбуждением. Уилл не был психиатром, чтобы дать чёткую оценку, а навыков профайлера явно не хватало для составления правдоподобного портрета. Чесапикскому Потрошителю было не до плотских утех, если они не являлись частью его человеческого костюма. Но что-то в глубине души монстра хранило отпечаток другого Ганнибала Лектера. Мальчика, юноши, жаждавшего человеческого тепла и взаимного желания. Желавшего разделить всё с человеком, который способен видеть его.       Уилл не делал ничего. Ни вообще, ни сейчас.       Потому что ни одно из этих желаний ему не принадлежало. Ни одно из них не соответствовало его замыслу. Он никогда не ставил перед собой такой цели: воспользоваться чужой показной уязвимостью. Ни с нежностью, ни с жестокостью. Не в этом смысле. Этого он от Ганнибала никогда не хотел. Хотел ли он вообще хоть что-нибудь?..       Некоторое время они сидели в той же позе. Только дыхание, ощутимое сквозь тонкую ткань брюк, позволяло Уиллу понимать, что Ганнибал не уснул у него в ногах, а напряженно что-то обдумывает. Или смакует ожидание. Вино уже давно не пьянило, но из вежливости Уилл всё же пил его привычно медленно. Когда бокал опустел, Лектер поднялся в полный рост. Он некоторое время демонстративно смотрел куда-то поверх чужого плеча, а потом, наклонив голову на бок, спокойно заговорил, словно речь шла о приготовлении ужина:       — Я убил твою любовницу. Не запомнил её имени. Признаться честно, выбор для адюльтера скверен.       Напряжение в его позе было связано исключительно с длительным пребыванием на коленях. В остальном Ганнибал выглядел скорее расслабленным и спокойным. Куда более умиротворенным, чем когда вошел в дом. И звучал он… Уилл почти был готов засмеяться от ассоциативного воспоминания. Таким же тоном Беверли как-то сказала, что сломала его рабочий планшет. Не извиняясь и даже не безразлично поставив перед фактом, но скрытно обвиняя: «Ты сам виноват, что так вышло!»       Обычно Ганнибал говорил и уходил, довольный своим признанием, так завершался его ритуал, но сегодня он ждал незамедлительной реакции. Уилл не имел ни малейшего понятия, какой именно. Ему было даже лень всерьёз размышлять об этом. Вполне возможно, что любой, лишь бы эмоциональной. Он хотел действия. Близости. И желания. Даже если этим желанием в его отношении будет нечто-то жестокое и кровавое. Другое дело, что кроме безразличия ничего не осталось.       — Мой или Грейс? — произнёс он и вычеркнул из памяти имя, цвет волос и прекрасно сидевшее на ней зеленое атласное платье, подчеркивающее талию, чтобы не видеть этого в кошмарах. — Мистер Винар будет безутешен.       — Не будет.       Мысленно Уилл сделал себе вторую пометку — не читать криминальные сводки и некрологи местных газет хотя бы пару недель. Если, конечно, они могли остаться городе после случившегося. Ему совсем не хотелось знать, устроил ли Ганнибал из этого очередную многозначительную инсталляцию, где раскрывает весь спектр своих извращенных чувств, или обставил всё так, словно произошло обыкновенное бытовое убийство на почве ревности. Оставалось надеяться, что не стал подбрасывать ДНК Уилла на место преступления. С него бы сталось.       — Что ж… Ладно.       Он поднялся с кресла, вначале подумывая выбросить пустую бутыль из-под вина, а после — отправиться спать. Но решил, что у него нет желания прибираться. Хотелось оказаться в тишине за закрытой дверью спальни. Подальше от мыслей, методично сдавливающих голову обручем. Подальше от навязанной потребности обладать.       — Меня слегка удивляет твоё безразличие к судьбе женщины, которой ты симпатизировал, — сдался Ганнибал за его спиной. — Или ты всегда предпочитал избегание в отношении тех, с кем имел связь?       Уилл подавил в себе желание рассмеяться. Кто бы мог подумать, что в некоторых аспектах Чесапикский Потрошитель настолько… человечен. Куда громче ревности в нём звучала обида. Уязвлённый неоцененностью, ну надо же. Он просто кричал о том, чего хочет, даже не размыкая губ.       Но человека можно выпотрошить, буквально и метафорически. Разобрать на составляющие и собрать в ином порядке, чтобы самые тёмные и потаённые его грани оказались на авансцене. Можно принудить его, используя страх, шантаж и прямые угрозы. Можно даже привязать его к себе, пожалуй. Но добиться того, чего так страстно желал Ганнибал, оказалось невозможно привычными ему методами. Не от Уилла. Кто знает, возможно ли это вообще.       Повернувшись к Ганнибалу с такой снисходительной улыбкой, словно он опустился до объяснений несмышленому маленькому ребенку, Грэм развёл руками. Глаза уже привыкли к полумраку, они оба достаточно четко видели друг друга.       — Я не привязываюсь к непостоянным вещам. Больше нет. Тем более если заранее знаю, что тебе они не нравятся, — он не хотел вспоминать о тех, кого рассматривал более серьёзно, — что ты захочешь их забрать.       — Тебя всё ещё тревожит нестабильность жизни, Уилл? Или твоё собственное непостоянство?       Грэм проигнорировал вопросы. Его беспокойство значения не имело.       — Слушай… Тот факт, что ты выбрасываешь мои игрушки, рассчитывая задеть, говорит о тебе больше, чем обо мне. Можешь и дальше их ломать. Или пользоваться ими. Я не против, — он искренне и грустно улыбнулся. — Но это не заставит меня соответствовать всем твоим предпочтениям. Ты как-то сказал, что мы не виноваты в своей природе.       Лектер чуть склонил голову, а Уилл скопировал это движение, прежде чем продолжил:       — Я могу выучиться столовому этикету. Или привыкнуть к новому гардеробу, который тебе нравится. К твоему желанию постоянно меня касаться, предположим, или к попыткам вызвать ревность. Но, назовём это инстинктами, они — превыше научения. И манипуляций.       Лицо Ганнибала ничего не выражало, а его молчание звучало… Уязвлённо. Разочаровано. Пожалуй, это было главной приятной вещью за столь длинный и утомительный день. Что Уилл всё ещё может осадить его. Вот так просто. Самый последний и самый банальный козырь в рукаве. В остальном, пожалуй, он уже давно проиграл без права, да и без стремления взять реванш.       Иногда, незаметно наблюдая за Ганнибалом со стороны, он даже позволял себе мысль о том, как бы всё сложилось, если бы он правда мог преподнести и такой дар. Если бы мог отдать ещё больше, всё без остатка. Получив и разум, и душу, и тело, Ганнибал бы потерял к Уиллу интерес также, как к Беделии? Он бы попрощался с ним за длинным обеденным столом, позволив напоследок оценить кулинарное мастерство и на примере собственной плоти? Кто знает.       Возникшее следом желание целиком и полностью принадлежало ему, потому Уилл подчинился немедля. Он должен был восстановить баланс и вернуть проблеск надежды голодному монстру, чтобы тот снова стал ручным. Чтобы близкий ему человек не утопал в печали.       Таков замысел.       Подойдя вплотную, так, чтобы чувствовать чужое дыхание кожей, он опустил ладонь на чужое сердце, которое тут же пустилось вскачь, и, встав на мыски, мягко коснулся губами лба Ганнибала. Столь же целомудренно он мог бы поцеловать собственного сына перед сном. Где-нибудь в другой жизни.       — Тебе важно это услышать, — прошептал он. — Я тебя прощаю, Ганнибал. Как и ты меня, я знаю. Вижу. У нас всё хорошо?       Лектер закрыл глаза и кивнул. Смирения в этом было не больше, чем в склонённой перед быком голове тореро в третьей терции. Естественно, в его гениальном разуме уже зарождался новый план, где в последней красочной сцене он загонит жертву в угол и получит желаемое. Помпезно и ярко. Но это будет потом. Это будет другой круг.       — Спокойной ночи, Ганнибал, — попрощался Уилл, проведя ладонью по якобы нервно вздымающейся груди и задержавшись на плече.       Лектер не ответил, позволив ему скрыться за дверью спальни. В доме стало совсем тихо. Предполагая, что этой ночью Потрошитель будет распылять свою остаточную злость вместо сна, просто не в его направлении, Уилл всё равно засыпал не с ощущением вины, опустошенности или утомления, но с чувством легкого воодушевления, едва-едва перекрывающего апатию.       Ганнибал не убьет его, пока не получит то, чего жаждет. Пока хотя бы крохотный осколок иррациональной надежды в нём верит, что сможет получить. Он не простит себе такого позорного поражения. Остальных лишь немного… жаль.