В сентябре солнце заходит рано

Прилечь на постель после всего пережитого — слишком многого для одного дня — кажется просто высшим блаженством. Нет сил даже перезастилать белье; Сергей откидывается на самую мягкую на свете подушку — и через двенадцать часов у него все еще нет никаких сил, чтобы встать. Олег остался с ним на ночь, спал плохо: через поверхностную дрему Сергей чувствовал, как тот просыпается раз за разом, ворочается, гладит невесомо по плечу, осторожничая. Наверняка он смотрел на него тревожно, неотрывно, тяжело — Сергей мог кожей чувствовать этот взгляд, но глаза было никак не открыть. Как стало светлеть за веками, Олег перекатился на другой край кровати, скрипнула дверь — и Сергей остался один. Один в бесконечных зыбучих песках дорогих шелковых простыней. Больших усилий стоит всё-таки дойти до туалета, выдрать себя из полудремы — без одеяла холодно, неприятно, будто знобит. Из зеркала над раковиной на него смотрит смятое, как вчерашняя газета, опухшее лицо. Холодная вода на коже ощущается приятно, но облегчения не приносит. Хочется в душ, оттереть с себя пот беспокойной ночи — но Сергей возвращается в постель. На часах мигает красным сколько-то там дня, плевать. Сергей изучает текстуру плетения хлопка под пальцами, миллионный раз выводя подушечками круги по узорам. Он чувствует резь в животе от голода, чувствует неприятную несвежесть пижамы — чувствует мягкую ткань под рукой. Надо поесть, но можно и без этого — в голове легко и пусто, и в теле пусть тоже так будет. Хорошо, что в их — его — спальне темные шторы; полумрак, сухая тишина. Крики и пляска пламени — только под его веками. Сергей может бесконечно пялиться в стену, и не видеть ничего. Он знает, что в какой-то момент воспоминания перестанут вдруг пробирать всё его тело, и всё заполнит собой полумрак. Пустота. Он отдохнет. Как и всегда, однажды его отпустит, но когда отпустит, то уже не его. Когда на лице пришедшего к нему Олега он видит тень того выражения, с каким Олег смотрел на того, немощного — Сергей делает над собой титаническое усилие и имитирует жизнедеятельность. Оправдывает горизонтальное положение «просто усталостью», соглашается на ужин. Под вечер становится гораздо легче. Сергей сидит за кухонным столом в той же пижаме, подобрав под себя одну ногу и жует… что-то жует, ощущая олегову заботу, но не вкус пищи. Они смотрят, как готовить макаруны в домашних условиях с телефона. Под головой — Олегово плечо. Дни — сменяются. Стены пока не расплавляются, но между приемами пищи и бессмысленным перещебечиванием нежными убаюкивающими глупостями с Олегом, Сергей — выброшенная на берег рыба. Он кладет руку себе на живот, на грудь, ощущая тяжелое, отрывистое дыхание и заполошное без причины сердце. Если он умирает — почему это продолжает тянуться? Почему не может закончиться? Если написать Лере — она объяснит, почему он до сих пор жив? И казалось бы, пора телу вспомнить вообще все травмы, кроме последней, потому что Сергея, вообще-то — всю жизнь били. Нет, когда-то били, в тюрьме — избивали, в детдоме — пиздили. Куда-то еще классифицируются полученные в честной драке шрамы и полученные от особенно красивых кульбитов растяжения. Куда-то — высушивающие наглухо отхода. В общем, все следы увлекательного жизненного пути должны были бы заболеть разом, но Сергей чувствовал только то, что его ноги очень легкие, а одеяло — тяжелое, как каменная плита. Иногда под ней удавалось перевернуться, но сил в нем было, как в осиновом прутике. Его разум прокладывает Шелковый Путь до тайника с белым бесконечно медленно, все превратилось в эти гребанные зыбучие пески, Сергей перебирается через них вялым брассом — соображает, какую заначку вскрыть, на чем употребить, где в доме лежит хоть какая-то наличка, чтобы скрутить купюру, и чтоб Олег не заметил. Олегу знать нельзя, это только его проблемы. И только его, сука, личный кокаин. Над постелью уже чувствуется стылый запах кислого, и в голову закрадывается подозрение, что он, рыба, начинает подгнивать. Между своих красивых шелковых подушек. Раскатывает полграмма по экрану телефона, руки-то помнят. Сергей развязывается впервые за очень много лет и без всякого удовольствия. Но в носу свербит и в голове что-то проясняется, в теле — уравновешивается; Сергей отправляет себя в душ, скребет кожу до красноты, врубает ледяную воду — сердце впрыгивает куда-то под горло, а такого не было в те годы, когда он вообще трезвым не бывал, неужели так хорошо приложился головой — но наплевать. Пижаму он отправляет в стирку — занюхивает еще одну дорожку, прячет следы преступления — и достает из закромов белый домашний халат. Чтоб под цвет сползающих бинтов. И усаживается читать вообще все новости за пропущенное время. Город на очередной мистический разгром реагирует уже без возбуждения от соприкосновения с неизведанным — журналисты треплют городские власти за имитацию бурной деятельности, мол, революционные системы безопасности ввели, поправ всю защиту частной жизни разом, и ни одного внятного лица не распознали, ну не может же этот гипнотизер и нейросетями управлять? Сергею это всё на руку. Что вообще-то собственное лицо надо бы везде убрать, до него дошло с опозданием, только вместе с вернувшейся вместе с порошком мозговой деятельностью. Хорошо-то как, ясно в голове — все, где он чутка наследил, можно почистить и с ноутбука в спальне. За этим занятием его и застает Олег, приносящий за собой уютный аромат кухни — Сергей вспоминает, что так и не поел. Вспоминает уже на коленях так опрометчиво опустившегося на край кровати Олега. Когда его руки уже привычной тяжестью опустились на талию. Для полного счастья еще бы дорожку, как в старые добрые — с Олеговой груди, но ему нельзя. Нет. — Я не буду с тобой спать. Звучит не громче долбящего в брошенных наушниках техно. Но оглушительно. Олег вытирает ему кончик носа большим пальцем, заглядывает в глаза. Интересно, ему и правда всё видно в полумраке, как волку, или Олег просто знает, как выглядят у Сергея зрачки, когда он обдолбанный? — Ладно, — Сергей вспархивает с его бедер, — позвоню Лере. Мне плевать. — Не вовлекай её, — это почти что угрожающе, — и она тоже не будет тебя трахать, пока ты обдолбанный. — Кто сказал? — Сергей пожимает плечами, — Олег, ей нравится влезать во все морально несовершенное и сеять мудрое, доброе и вечное. Она еще радостно прибежит вставлять мне мозги на место. — Не заставляй меня, — Олег хватает его за руку, сука, по-настоящему хватает за руку, сжимает так, что на этом месте наконец появится долгожданный синяк, и Сережа оседает обратно на него сверху, — не заставляй меня вести себя вот так. — Волков, что ты праведника разыгрываешь, — Сергей скалится и опускает свободную ладонь Олегу между ног, — я отлично знаю, что тебе очень нравится себя вести вот так. Тебе охуенно нравится, когда я веду себя, как мразь, у тебя на это так хорошо стоит, что ты готов на многое глаза закрыть. — и прямое этому доказательство у Сергея прямо под пальцами, только глазами Олег сверкает зло вполне искренне, — что, даже не спросишь, откуда у нас в доме наркотики? — Господи, Серый, ты бы в зеркало себя видел, — цедит Олег, и во рту у Сережи кисло, желчно, горько. — Не спросишь, потому что у тебя своя аптека есть. Всё, Волч, проебались, ну так и расслабься уже, выеби, как хочется, — Сергей лижет его ухо, но Олег только дергается, — сделай нам обоим одолжение и не замечай, как умеешь, что у меня снова отъезжает крыша, пока я так хорошо раздвигаю ноги. Его кидают спиной в матрас, прижимают за руки — но всё еще не с той целью, которая нужна Сергею. Олег над ним дико злой, еще чуть-чуть — и закапала бы с оскаленной пасти слюна. Сергею тоже нравится, когда Олег такой. — Какого хрена, Серый? — Олег странно встряхивает его за запястья, но он только корчится, — Что в твоей голове вообще происходит, блядь? Что ты себе надумал? — Конечно, это я надумал, это я придумал, что тебе было охуенно со мной нюхать и трахаться беспрерывно в Италии настолько, что ты, с-сука, — Сергей чувствует, что к горлу подступил не только яд, но и слезы, — не заметил, что с тобой в постели вообще не я. Олег с него скатывается. Падает рядом. У Олега ужасно болезненное выражение лица, и заставлять его чувствовать себя виноватым — словно тыкать пальцем в нагноившуюся рану, жутко больно, но так как-то будто и легче. — И сколько ты в себе это носишь? — Еще скажи, что это неправда. — Правда, — Олег на него не смотрит, — еще какие-то причины, почему я на самом деле во всем плохом в твоей жизни виноват, есть? — Да ты, — Сергей подскакивает на месте, задыхается, путается в словах и шелковых рукавах, — да какого ты передергиваешь? А знаешь, раз так — знаешь, слушай, в чем ты виноват. Олег молча поднимается с постели и направляется в сторону двери. Сергея переламывает истерическим хохотом прямо пополам. Ужасно пошло, самому неприятно — но он не выбирает, как реагировать. До встречи лица с матрасом его всё же подхватывают теплые руки, и когда его начинает уже пробивать икота, Олег что-то успокаивающее пытается ему шептать на ухо. Держит, как тряпичную куклу, баюкает, как ребенка. Слезы вытирает. И выглядит при этом таким умиротворенно-счастливым. — Почему вынуждаешь меня полагаться на себя, а потом наказываешь за это? — - выдавливает из себя Сергей, — Почему- Олег, почему ты всегда уходишь? Очередная кокаиновая истерика, коих в свое время он устроил Олегу сотни. НО перестать говорить Сергей не в состоянии. — Прошло больше десяти лет, как я перестал нуждаться в тебе, чтобы хоть как-то выжить, но ты всё никак не привыкнешь, что я уже не мальчик, который не в состоянии себя поддержать. Олег, тебе нравилось, когда я был похож на половую тряпку, ты кайфуешь от того, что без тебя я не могу отличить правду в своем прошлом от кошмара, и я позволяю тебе это всё, — он схватился за волосы, вцепляясь себе в висок, — позволяю, потому что так ты остаёшься. Но ты же наказываешь меня за слабость, тыкаешь носом в то, что в любой момент можешь исчезнуть, и мне нужно подумать о своем поведении, именно тогда, когда я по-настоящему слаб, когда мне нужно, — он глубоко вдохнул, — когда мне нужна твоя поддержка. Почему ты ушел? Почему ты всегда уходишь? — Сергей повалился на подкосившуюся руку. Перед глазами поплыло. — Я не наказываю тебя… — Неправда, не ври мне, — прерывает его Сергей, — тебе не нравится, что я делаю — ты молчишь, а потом исчезаешь. Тебе не нравилось, что я тяну тебя в Москву — ты ушел в армию, тебе не нравилось, что я не жду тебя, как верная женушка — ты уезжал на контракты. А я встречал каждый раз, заглаживал вину, а потом мы снова ругались, и ты уезжал, пока не наступит точка кипения. И это я всегда был виноват, я блядовал, я злился, я тебя слишком раздражал — но Олег, — он разворачивается лицом, — ты ушел первым. А потом решил, что не уходил на самом деле. А потом ко мне вернулся не мой любимый человек, а переломанный войной наркоман, и я не знал, что с тобой вообще делать, не придумал ничего лучше, чем покупать тебе амфетамин почище. Я думал, так тебя удержу. Не вышло. Сколько он держал это в себе — как эти переживания успели сгнить внутри него. Олег всё молчит, а он всё не останавливается. — И после стольких лет, ты просто уехал в свою квартиру, вместо того, чтобы поговорить, просто очередной раз ткнул меня носом, что в любой момент можешь уйти, что у тебя и своя жизнь есть. Но разница, Олег, в том, — он крупно вздрогнул всем телом, — что я строил свою жизнь так, чтобы тебе всегда было куда вернуться. Даже когда я уже и не надеялся. Я тебя прошу, признай, что это правда, что ты виноват, — Олег отворачивается от него, — потому что я не могу нести всё на себе. Я облажался, я никогда не смогу сам себя простить и тебя не прошу, но просто признай, что ты со мной сделал. Что ты продолжаешь со мной делать. Мы здесь, — он сглатывает, — мы опять по уши в дерьме, потому что мы оба виноваты. — Ты прав, — кратко, просто, без запинки отвечает Олег. Сухо. — Доволен? Сергей смотрит куда-то сквозь него, видит перед собой только профиль в свете ноутбука. Силы его покидают, все слезы — выплаканы, яд — выпущен, и он опускается назад — сначала на локти, потом вытягивается, опускает голову на подушку. В песок. Вытягивает руки по швам — и под ладонями расплывается нежная волна. Ещё немного потряхивает. — Мне надо покурить, — отзывается Олег, — я отойду на минуту. И вернусь. — Кури здесь, — пораженчески отмахивается ладонью Сергей, не поднимая головы. — Удивительная щедрость, — он встаёт, — но сигареты на балконе все равно. Две минуты. Сергей сворачивает голову направо, утыкаясь взглядом в красные цифры будильника. Олег не обманывает. Не садится обратно — опускается на корточки напротив, чтобы смотреть в лицо. — Будем считать, кто в чем виноват — жизни не хватит, тем более, нашей, — от его спокойствия веет ледяным холодом, но это успокаивает странным образом, — давай не сводить счеты. — Прости меня, — голос Сергея ему самому слышится шепотом барханов. — Нет, Серый. Это ты должен меня простить за всё, что случилось, и перестать мстить мне за это, — Олег складывает руки на постели, — и миру за это тоже перестать мстить. Я тебя давно простил, потому что отлично знаю, до чего тебя довел сам, а что с тобой просто случилось. Твоя очередь. — Повезло тебе, — Сергей слабо улыбается. — Знаешь. Разбираешься. Я уже не понимаю, что происходит, — он отворачивается, глядя в потолок, — и зачем. Он слышит, как Олег рядом опускает голову на руки. — Я ухожу, не потому что хочу наказать тебя или что-то такое, — его голос звучит приглушенно, — а потому что берегу. Потому что несмотря ни на что, — пальцы касаются запястья, и Сергей понимает, что оно, кажется, болит, — мы в состоянии причинить друг другу боль. А я этого не хочу. — Я не знаю, как хоть что-то исправить, — глухо отзывается Сергей. — А что мы вообще можем исправить? И даже нет между ними тишины — все еще позвякивает из брошенных наушников музыка. Темно — и невнятно. — Как же я ненавижу быть таким, — Сергей шмыгает носом, — завтра выгребу все заначки в унитаз. Отвратительно. — Мне тоже не нравится, — отвечают ему, и они не могут сдержать смешка. Сергей вцепляется пальцами в простынь — запястье прошивает болью — и поворачивается. Разглядывает темную макушку. Олег, ощущая его взгляд, поднимает голову и смотрит взглядом уставшего старого пса. Ему хочется сказать — я клянусь, что буду чище и добрее и в беде не брошу друга никогда. Ему хочется сказать — я не хочу делать тебе больно, но почему-то всё равно так получается. Ему хочется спать. Снова. — Хей, — он касается коротко стриженого виска рукой и замечает расплывающуюся синеву на коже. Олег подается головой к его ладони, ластится. — помоги мне перестелить постель.