soulmate

      Юнги не знает, что ему делать и как пережить весь тот пиздец, что так резко свалился на него. Юнги ненавидит этот ёбаный мир, ненавидит эту хрень с родственными душами, соулмейтами блядскими, больше всего на свете. Он так сильно ненавидит это, что, наверное, если бы у него была возможность – он бы подорвал всё к чёртовой матери. Зачем нужен мир, в котором ты ни хуя не выбираешь?! Зачем нужен мир, где твоё сердце, любящее и такое хрупкое, стирают в пыль, не оставляя вместо него ничего… сосущую пустоту. Чёрную дыру, которая, по ощущениям, вот-вот затянет в себя тебя остального. Зачем это всё?! «Этот парадокс необъясним, но после встречи с тем, кого принято называть соулмейтом, люди теряют память обо всех, с кем когда-то имели романтическую связь», - вещает какой-то там доктор и учёный из какого-то ниебически крутого центра, где проводят никому ненужные исследования этого, мать его, парадокса! «Мы много лет пытаемся выяснить, в чём причина…» - Хуёво пытаетесь! – рычит Юнги, скидывая с коленей ноутбук. Тот крышкой стукается о стену, но не выключается. Видео продолжает проигрываться, да только вот у Юнги нет ни капли желания слушать это дерьмо. Ему не хочется. Он устал. В нём нет столько слёз, чтобы плакать уже которые сутки. В нём нет столько выдержки, чтобы терпеть эту боль. Юнги не трус, но сейчас боится так сильно, что ему хочется просто пойти и вскрыться, лишь бы этот страх перестал накатывать удушающими волнами паники. Юнги не хочет, ему сложно. Ему больно. Ему тяжело. Он один раз уже пережил это. Он уже терял, так почему снова?! Говорят, когда теряешь соулмейта, сердце перестаёт биться и у тебя тоже. Нет. Всё это выдумки. Тупые россказни для тех, кому даже в драме подавай сопливую романтику. Когда умирает твой соулмейт, ты будто отключаешься. Ты не способен нормально функционировать. Словно сраный сломанный андроид, у которого полетели все микросхемы и импланты. Ты не можешь есть, спать. Тебе не больно, тебе н и к а к. Ни желаний, ни потребностей. И если вокруг есть те, кто может о тебе позаботиться, то тебе повезло. А если нет… ну, сдохнуть от голода – это меньшее, что может с тобой случиться. Юнги знает, что так не со всеми. Он знает, что во всей этой ненавистной ему системе есть куча сбоев и эти обобщения – идиотизм. Но люди ведутся. Людям так нравится подчиняться системе. Им так нравится быть загипнотизированными и идти туда, куда их ведут, не думая и не пытаясь отойти в сторону. И, конечно, вроде бы ничего плохого, да? Ведь найти родственную душу это так прекрасно… ведь Юнги и сам был одним из тех, кто з а б ы л. Да только вот сейчас ему страшно. Страшно, что это происходит, потому что… кому-то он тогда, возможно, разбил сердце. Как сейчас разбилось его собственное. Юнги помнил тот год не_жизни после гибели своего… Об этом до сих пор вспоминать тяжело, хоть это и произошло много лет назад. Память – штука коварная, она царапает и жжётся. А сейчас – вдвойне сильнее. Юнги помнит реабилитационный центр с такими же, потерявшими. У кого-то соулмейты погибли, как у него. А кто-то ушёл. Да, ох уж эта не идеальная система родственных душ. Пока учёные с умным видом рассуждают о том, что разрыв связи действует на людей как на эмоциональном, так и на физическом уровнях (а то люди, блядь, сами не догадались уже!), калеченные и брошенные пытаются выбраться из своего состояния анабиоза, в которое ввергает их разрыв. Швыряет будто мордой в выгребную яму. Он помнит, как было никак. А потом херово. А потом… На границе «херово» и «почти нормально» он встретил е г о. Вы знаете, что такое свет в конце тоннеля? У Юнги было ощущение, что после кромешной темноты он увидел солнце. Не это вот выжигающее всё живое, нет. Целительный нежный свет, щедрое тепло, жизнь – именно это подарило ему его солнце. Чимин пришёл к нему тогда, когда Юнги не ждал спасения. Юнги не знает, чем он его заслужил. Это не было любовью с первого взгляда, не было озарением, он не застыл, поражённый его красотой (хотя много позже замирал ни раз, любуясь и восхищаясь). Чимин пришёл к другу, которого вот-вот должны были выписать из реабилитационного центра. Чимин заметил Юнги, который отрешённо стоял у окна и спросил: - С вами всё хорошо? Конечно, с Юнги было не всё хорошо. И он честно об этом сказал. Чимин стоял рядом, аккуратно поглаживая его плечо, пока из Юнги потоком лились откровения. Просто потому что до этого его никто ни разу не спросил, всё ли с ним в порядке. Никто. Ни мама, поджимающая недовольно губы на его отрешённый вид, ни отец, что навестил его всего-то несколько раз за год. Они думали, что это легко преодолимо? Они, мать их, в самом деле так думали?! От смерти близких людей, не соулмейтов, многие отходят годами, а кто-то так и не может отпустить никогда. Чего же ждали от него родные? Что через неделю он вскочит и побежит радостно жить дальше? В самом деле… - Вы сильный, - бормочет Чимин тихо в ответ. – Простите, я не очень хорош в этом… просто… наверное, если это не пережить, то почти невозможно прочувствовать весь кошмар ситуации. Но я искренне восхищаюсь каждым, кто смог оправиться после разрыва. - Я надеюсь, что вам никогда не придётся переживать подобное, - искренне говорит тогда Юнги. Так случается их знакомство. И после, когда друга Чимина выписывают тот продолжает навещать – уже Юнги. * Три года. Три года им понадобилось, чтобы прийти друг к другу. Чимин знал, что его хёна не отпустило до конца. Он иногда ещё страдал приступами апатии и ночными кошмарами. Чимин знал, но ему было важно, что Юнги, понемногу раскрываясь, отдавал ему своё сердце всё больше. Никогда не обещая вслух, что всё у них будет хорошо, он стремился к этому, стараясь сделать всё, чтобы в глазах любимого мальчика было меньше беспокойства. Юнги сам дурак. Круглый дурак, раз позволил себе влюбиться так безоглядно. Он думал, что такого сильного, такого яркого и острого с ним не будет никогда. И это совсем не походило на то, что было с соулмейтом. При всём притяжении между ними, эмоции всегда были стабильны. Стабильно хорошо, без резких перепадов настроения. Или стабильно плохо (лёгкая грусть, обида, что-то, не опускающееся ниже «неприятно»). С Чимином всё было не так. Любовь обрушилась на Юнги резко, словно тропический ливень. Она перевернула все его представления об отношениях. Юнги понял, что значит – жить. Жить по-настоящему, испытывая весь спектр чувств, а не только их подобие, словно низкокачественный пробник. Нежность, обожание, любовь, ревность… для последнего Чимин редко давал повод и то неосознанно. Слишком уж открытый и добрый человек. А Юнги, как оказалось, был тем ещё собственником. - Я люблю тебя, - шептал младший, подушечками пальцев касаясь его щёк, пока лежал в крепких объятиях ранним утром. – Не могу представить свою жизнь без тебя. - Тебе и не нужно. Я не отпущу, - отвечал Юнги и обнимал крепче да целовал так отчаянно и долго. Пустые разговоры. Они оба обходили стороной тему о том, что соулмейта Чимин ещё не встречал. Их официальным отношениям семь лет. Чимина любят родители, которые резко прониклись состоянием Юнги. Юнги по нраву родным Чимина и всё, кажется, хорошо. Слишком хорошо, если подумать. Настолько, что пора бы уже напрячься и начать переживать. Юнги гнал от себя навязчивые мысли. Юнги не хотел верить в плохое. Ведь его было достаточно, правда? Его было так много, он же заслужил счастья? Они заслужили. Ведь им хорошо вместе. Чимин – лучшее, что случилось с Юнги, он готов орать об этом до хрипоты, но бережёт откровения для любимого мальчика, чтобы нашептать их ему в губы. Когда Юнги звонят из больницы, он мчится туда, словно сумасшедший. Ему толком ничего не объясняют, просто говорят, что Чимин без сознания. - Можно к нему?! – налетает Юнги на врача, вышедшего из его палаты. - Можно, конечно, да только не вижу в этом смысла, - отвечает тот. - Что? – глупо переспрашивает Юнги. В нём поднимается ярость. Он не понимает, как подобное можно говорить тому, чей любимый человек сейчас лежит на больничной койке. - Потеря сознания произошла из-за встречи с соулмейтом, - говорит врач. – Они оба там. В безопасности. Таким холодным и отстранённым голосом, даже не подозревая, что выносит смертный приговор одному отдельно взятому Юнги. Огибает его, застывшего и ещё не до конца осознавшего. Уходит. Юнги чувствует, как истерика подступает, как тисками сдавливает горло. У него в голове бьётся «нет, нет, нет, я не могу его потерять, не могу!», а сам понимает – это конец. Конец, страшнее которого ещё не придумали. И если он думал, что плохо было десять лет назад, то он ни хрена не знал о том, что такое настоящее «плохо». Потому он сбегает, так и не решившись зайти в палату. Зная – увидит Чимина и не сдержится. Неизвестно, что он мог бы сделать, хоть раз ещё взглянув на него. Да ещё и на его соулмейта на соседней койке. Юнги знает, что он бессилен. Юнги так это ненавидит. * Ему кажется, что внутри всё буквально выжигает болью. Будто раскалённой кочергой. Юнги не хочется ничего, но это «не хочется» не такое, как было в первый раз. Оно страшное, оно злое, оно истеричное. Пульсирует, мучает и заставляет в агонии корчится на кровати под мерный голос того же учёного, который сам даже понятия не имеет, как же всё это погано. И все их исследования гроша ломаного не стоят. Как и пустые разговоры. Юнги плачет, почти не переставая. Иногда он, принимая успокоительное, забывается коротким сном, но уже почти не понимает, какое сейчас время суток. Не интересно. Работа? Плевать на работу. Кому она нужна? Зачем? Зачем вся его пустая нелепая жизнь, если Чимина нет рядом? Если он не обнимает, не смеётся тихо на ухо, если он не жмурится сонно, когда Юнги приносит ему завтрак в постель. Если не пищит забавно, пробегаясь по холодному кафельному полу в ванной, быстро прыгая на коврик и в объятия Юнги, фырча недовольно. А потом заявляя: - Если пол – это лава, то я крутой, прошёл по раскалённому. Почти йог! Юнги старается забыться, но у него ничего не получается. В голове – диафильм их счастливых лет. Их обычных будней с тихими вечерами в обнимку перед телевизором. Их выходных, когда почти не сиделось дома и тянуло хоть куда-нибудь, главное – вместе. Их долгих поездок, прогулок по другим странам и городам. Их нежных поцелуев на площади Сан Марко в тени одной из колонн, чтобы никто не увидел. Или теплых объятий, когда они смотрели на раскинувшийся под ними пасмурный Париж со смотровой площадки Сакре-Кёр. Ещё недавно казалось, что семь лет – так много. И теперь он знает – нет, ничтожно мало. Юнги бы изобрёл эликсир вечной молодости для них обоих, лишь бы иметь возможность никогда не расставаться и наслаждаться каждым мгновением с его… не его мальчиком. Юнги устал. У него нет сил бороться, нет сил был стойким. И терять снова он просто не готов. «Что спасло, то и погубило», - думает он отстраненно. А потом слышит стук в дверь. Сначала тот долетает до него отголоском. Будто глюк больного и уставшего воображения. А после всё отчётливее. Открывать категорически не хочется, но приходит в голову, что это может быть мама. А ей проще открыть, чем сказать, почему нет. - Кто? – хрипит Юнги, еле добираясь до двери. - Хён! – до боли родной и любимый голос действует на него, словно удар наотмашь. – Хён, открой мне, открой… Хён, пожалуйста… Тело Юнги срабатывает быстрее, чем мысли. Он распахивает дверь и Чимин тут же виснет у него на шее, прохладными губами прижимаясь к щеке с отросшей за эти дни щетиной. - Наконец-то, господи, - шепчет дрожащим голосом. – Я еле вырвался из цепких лап этих врачей. Юнги потерянно касается ладонями его спины, понимает, что это не сон. Реальность. Чимин тут, запыхавшийся, в просторной футболке и обычных джинсах, в которых ушёл тогда из дома на тренировку. Чимин рядом. И он помнит… - Я не понимаю, - голос Юнги срывается. – Как?.. Чимин ногой захлопывает дверь их квартиры, жмётся теснее и прячется носом в изгибе шеи. - Я забыл тебя. Всего на несколько часов, знаешь. Но чем больше смотрел на н е г о, тем больше понимал, что всё не так. Не то всё. Он, может быть, предназначен мне, но… моя родственная душа – это ты, Юнги-хён. Никто иной. Я так сильно боялся, что ты… что… о-о-ох… Чимин вздрагивает и тихо плачет. Его горячие слёзы пропитывают ткань домашней футболки на плече Юнги. Но тому всё равно. Он, ещё не совсем придя в себя, качает своё счастье в руках, стараясь успокоить. - Спасибо, что не стал творить глупости, - выплакавшись, шепчет Чимин. – Я люблю тебя. Ни за что не уйду. Никуда. Юнги кажется, что к жизни он возвращается второй раз. У него куча комментариев на языке вертится по этому поводу, но он лишь целует висок Чимина и шепчет: - Ты успел вовремя, Чимини. Как всегда. Прости… я всё ещё не верю, что ты со мной снова. Тут. Что вернулся так просто. Чимин немного отстраняется, обхватывает его лицо, притягивая ближе. Целует нежно и мягко, а потом улыбается тихонько: - Ты уж поверь. Тебе терпеть это ещё много-много лет. Не отвертишься. Юнги не то чтобы собирался. Юнги, наоборот, всеми руками «за». И сейчас даже не волнует, что Чимин ему устроит за весь тот кошмар, в какой превратилась их квартира по его милости за эти дни. Юнги волнует только то, что его счастье снова в его руках. А об остальном он обязательно подумает позже, когда окончательно поймёт, что всё это ему не снится.